Animus tristi

      Сладкий сон....после выбивающего из сил дня это было лучшим средством банально забыться и попытаться после того иметь хотя бы минимальный запас сил на продолжение постоянного движения, сжигающего время и калории. Иногда хотелось стать свободным от лишних и не очень забот, лечь и уснуть крепким сном, где ты всегда-всегда был свободен, но эта свобода была условной ,как у городишки вольного на имя Данциг или нынче Гданск, которому она была суждена всего-то на лет 20, промежуток жутко малый на фоне исторических масштабов. По факту, это была свобода меж двух огней: первый — поствоенный, угасающий и всё ещё больно ожигающий сердца выживших , и второй— огонь, поглотивший город в период оккупации, огонь, превративший в пепел мечтания людей о мирном небе и детство тех, кто только успел родиться. Ох, опять снится Аркаше предыдущая лекция по истории.       Никак его, беднягу, учёба даже во сне не отпустит, и не успел он выскочить с затухшего на сегодня пламени наездов и обвинений в академической недобросовестности, как его разум окутывает полымя собственных предательских мыслей, которые говорили ему о том, что он недостаточно старается, недостаточно хочет, недостаточно....стремится к хорошему будущему с высокооплачиваемой работой, большой семьей и кучей детишек. Но нужно ли всё? Конечно, денюжки всегда нужны, речь даже не об этом: хочется ли Аро быть отцом среди шумного семейства, носящего его же фамилию, или же скитаться по миру с картой да рюкзаком за спиной? В его сне буквально оживают образы его любимых детей, у которых будут только лучшие оценки и лучшие вещи, которые только они смогут позволить. Но это ли счастье? Почему он не видит во сновидении лица своей жены, матери этих прекрасных ангелочков с серо-голубыми глазами? И почему он в этих чертах лиц людей ещё не созданных видит человека совсем иного от его планов на прочую жизнь?       У Аро легкий жар, будто его организм сам борется с придуманной болезнью неправильности его существа, но тот огонь, резко выбрасываемый в кровь, и близко не смог бы подавить проблему нематериального характера, а только бы распылался у молодого человека в горячку без явного на то повода. Да, хроническая усталость на фоне астении смогла бы послужить клинической картиной для данного случая, но система образования приравнивает такое состояние здоровья к должному. Он должен был устать, как собака, он должен был выплюнуть в туалет половину несъедобного обеда, он должен был упасть на эту кровать в случайном приступе безжалостного делирия. И теперь его сознание где-то среди пылающих котлов, которые бы могли обогревать комнаты в общаге, а не туши грешников, и оно пляшет в танце Витта среди голодных языков ионизированного газа. Свечки ставали батареями, батареи рассыпались снежинками, со снежинок складывались лица незнакомые. Он бредит. Ему плохо. Его "Я" плавилось, изменялось и утекало в пустоту извилин, резонирующую мольбами о пощаде и последующей пересдаче.              Среди всепоглощающей тьмы разнесся ясный ,словно падающее на горизонт солнце, голос, оголив миллиарды глаз, следящих за каждым движением воображаемого образа самого страждущего. Ателофобия. Непризнание себя создало этого многоглазого демона, держащего уставшее сердце во ртутных когтях, жидких и все равно опасных. Но этот божественный голос пытается вытянуть его с пучины самоуничтожения. — Аркаш! Аро! Ты жив? — тряс обмякшее на кровати тело недавно прибывший в комнату сожитель, пока другой сосед сбегал к умывальнику за холодной водой, которой через несколько мгновений и окропили паренька. Даже самые скверные люди могут подать руку помощи в моменты, ставящие на кон продолжение этого бессмысленного жития. Было слышно тихое и обрывчатое дыхание, по-тихоньку набиравшее в грудь необходимый кислород. Уста, которые до того были похожи больше на синяки, наливались розоватой краской, выдавая возвращение человека в мир живых. Эта комната не стала местом преступления и торжества педагогической халатности.       Темнота сменилась светом так резко, будто сама жизнь в очередной раз началась с самого выхода из материнской утробы, и так же ознаменовалась ошеломительным криком, проверившего связки заново рождённого. Будто врачи во крови пуповинной, соседи тяжело вздохнули, удивляясь своему же "везению" с таким слабым по здоровью одногодкой. Дети не рождаются под осудительными взглядами и мотания головой, а Он родился после рукопожатия с самым скелетом в черной мантии. Кошмары стали двигателем, далее приводящим миокард в движение и прокачку крови по истонченных артериях и венах до близкого ко взрыву напора. Город стал частью великой, пыхтящей угольным дымом и металлургическим выбросом державы. Огоньки заточены в поезда и приюты, принося лишь тепло и пользу. Но надолго ли новый человек останется таковым?

****

             После полного прихода в чувства оставалось единственное, что вгоняло недавно ещё бумажно-белое лицо в краску— он практически гол перед не шибко близкими к нему людьми. Его даже не так волновало то, что он был на волоске. Теперь он умирал, но только со стыда, а не физически. Небрежно тёсанные с белого мрамора невыразительные формы предстали перед спасавшими его людьми во всей постыдно двойственной красоте точно экспонат. Он пытался одеться, чтоб хотя бы минимально согнать со своих конечностей мороз, но всё повисло, будто парализованное. В комнату к Аркадию явился Матвей, взбудораженный вестью о потере сознания другом. Ведь они буквально немного времени назад тщетно пытались поболтать, и уже тогда должна была прийти мысль о том, что что-то неладное затевается судьбою далее. Матвей выгнал соседей со своей же комнаты, апеллируя скоро приходящим полдником (как ни удивительно, они были готовы отдать только что ожившего случайному зеваке, что и, собственно, сделали). После затихания шагов за закрытой дверью завязался разговор, состоявший в основном с реплик Матто: — Вот говорил я тебе: спать ложиться надо раньше, есть нормально. Сам видишь, к чему себя довёл. — Но...зачем тебе я? — Да нужен просто так, горе ты моё луковое. Выкормлю и продам на фуа-гра, пхах. — Твоё..? — Ну, да, глупый мой чурбанчик. Давай тебя одену, не так-то тепло тут. Руки-ноги чувствуешь? — Матвей неспеша протянулся к свитеру и спортивкам Аркаши, дабы продолжить сказанное уже действием. — Да, чувствую, а что? — со слабой уверенностью сказал юноша, не оказывая сопротивления движениям друга по его охладевшей за время лежания коже. Его грела не столько одежда, только что кое-как натянутая посторонними руками, сколько забота от человека, к которому явно нет равнодушия. — Поползем в медпункт. Возражения не принимаются! — Но.... —не успел договорить уже укомплектованный одеянием Аркадий, как его губы были остановлены губами Матвея, будто переливавшими кипевшую кровь в покрытую мурашками кожу. Этот поцелуй был его первым в жизни вообще, и юнец никогда бы не подумал ,что этот столь интимный жест внимания будет выполнен человеком его же пола. Но не это было сейчас для него важным. В его мире закрылись те преступно опасные миллиарды глаз, отступила от предсердий и желудочков ртуть, потому что сердце упало в пятки и никакая жидкость за ним бы не успела. Его просто переполняли жизненные силы и желание существовать дальше просто для таких моментов. Мемориалы в городе вольном позолотели и засияли гордой памятью, а не ржавчиной притупленного горя прошлых страниц истории, да пыль угольная смылась с музеев и скверов. Свобода в чистоте мирской ему суждена.