Animus tristi

После недавно пережитого потрясения момент поцелуя показался столь интимным и близким, что преступное подсознание уже собралось связать эти два события: состояние, похожее по ощущением на терминальное, и его прикосновение, якобы излечившее Аро от непосильных страданий. Но более понятливая часть мозга уже во время их контакта начала устраивать в голове бурю из мыслей о возможных причинах, чувств о последующем сожалении и просто реплик той малой душеньки потрясённой. Кратким словом, мальчишка еле успел отойти от одного морального удара в голову от самого себя, как и другой подоспел. Но второй удар (где-то тут была шутка про Евангелион) был будто особенным — он мигом сварил кровь в молодом мозге, оставив тело на растерзание животным инстинктам. "Эта секунда должна длиться вечность" — таковым было последнее сообщение серого вещества перед его отключкой. До сих пор слегка ватные руки пытались дотянуться до щёк Матвея, чтоб хотя бы на несколько мгновений продлить столь неправильное, но приятное деяние. Но только они дотянулись до лица парня, тот неспешно открыл глаза и отвёл взгляд в сторону. — Как я и говорил, мы немедленно двигаемся в медпункт— произнёс он таким спокойным тоном, будто только что не произошло то, за что раньше могли и растоптать. Тем временем, Аркаша не мог выдавить из себя ни одной вразумительной фразы да и ни единого членораздельного слова вообще. Он ощущал, как в нём всё трясется и пытается куда-то деться от этого стыда. Он и до того был особой впечатлительной, а тут ещё и сложившиеся обстоятельства вывели беднягу просто в аут.       Пока недавно "оживший" сидел и просто пытался сказать хотя бы что-то глазами, на то неспособными, Матто с некоторым усилием поднял того с кровати и ,взяв под руку, неспешно повёл его сначала в коридор, а потом уже в медпункт, где медсестре объяснил ситуацию практически полностью. Практически. Достаточно было недосказать то и с подходящей интонацией произнести это, чтоб убедить медработницу в необходимости госпитализации с предварительным диагнозом "синкопе на фоне переутомления". Так и положили Аркашу в отдельную палату (весьма редкий случай, но он случился только потому, что в общих палатах царил присущий для поздней осени грипп).       Удивительно, что человеку с состоянием незаразным запрещалось лишний раз контактировать с людьми, будто его обморок передавался воздушно-капельным путём. Единственным человеком, с кем последние дня три виделся Аркадий, был Матвей, который старался от него держать некую коммуникационную дистанцию: говорил мало, чаще по делу, да конспекты принёс в понедельник, чтоб одноклассник не сильно отстал от остального мира, который снова закрутился вокруг биологии, математики и других якобы важных предметов. Но даже попытки изобразить ледяную глыбу постепенно таяли, что указывало на принятие той каши, что он и заварил тогда. Видимо, они оба поняли, что в тот момент не только Аркадий был в неполном сознании. Во всяком случае, после пятой пары, ближе уже к вечеру (понятное дело, ибо пятая пара к пяти вечера только и заканчивается) в палату постучали знакомые руки. Впрочем, к нему никто и не заходил иной от медсестры и Матвея. И предсказуемо показался поднос со скромным полдником — тарелку украшали яблоко и апельсин в количестве одной дольки каждого. — Негусто, конечно, но что успел, то и ухватил — будто оправдываясь, сказал Матто, после чего услышав успокоительное «Более и не надо» от Аркаши. — Как ты тут, ещё не совсем стух в этой коморке? — Всё такое же, как и вчера, сам понимаешь. Присаживайся, а то стоишь у дверей, как сирота — пожёвывая яблоко, проговорил будто заготовленные слова заключенный в белых стенах, которые были почтены лишь одним украшением – портретом Зигмунда Фрейда, осуждающе наблюдающим за каждым движением и воздыханием посетителей. — Ты не злишься на меня за тот…— и тут Матвей замялся с продолжением, словно желая произнести страшное ругательство — ...поцелуй?       Это должно было случиться, конструктивный диалог был просто необходим, как никогда ранее. И у них было время (в виде нескольких бессонных ночей) подумать о сотворенном, подобрать слова покрасивее и сообразить, как мягко бы сдать назад при возмущении собеседника. Но все те репетиции откровений в тот же миг пугливыми мышами сбежали из головы обоих. Настало время импровизаций и, возможно, действительно правды и ничего иного, окромя правды. — Но зачем ты это тогда сделал? — Я в тот момент просто не думал. Я ощущал себя таким крутым и нетрезвым, что и показалось тогда, мол ничего не будет. Прости дурачка, но я пойму, если нет мне прощения. — Не надо извинений. Всё хорошо, ты никого не убил, да и мне понравилось..— хотелось уже замолчать, но последнее слово обрушило весь карточный домик —… не, не то, что понравилось. То есть, мне понравилось, но…короче говоря, забудь. Всё нормально — Аро пытался держать марку при уже проигранной игре со своей пошлостью.       Они оба опустили глаза, потупившись в пол, красные, будто свежий свекольник. Но пока глаза боялись, рука Матто тихонько подползла к руке Аркаши и, минуя указания опьянелого от стыда мозга, тихо взяла её. — А холодные у тебя руки… Всё же сказалось на них твоё сидение тут — тихонько покатились маленькие бусинки заботливых слов.       И совсем-совсем неслышно, что даже треск лампочки казался громче, изошло с уст пациента: «Давай ещё разок. Но чтоб не спалили». Ответ действительно не заставил ждать себя. Они снова поцеловались, но теперь уже как-то так спокойно и умиротворённо, как они могли бы сделать, не будь бы за тонкой стенкой кудрявой рыжей медсестры, которая и без стетоскопа могла больного выслушать до самых глубоких бронхов. Это был их мирок, созданный в комнате два на два метра и комфортный настолько, насколько позволял этот карцер в лазарете. Дыхания просто не хватало, но того и не надо было, ибо само сердце пропускало то удар, то два, замирая в преступной сладостной горячке, тем самым забывая лишний раз прокачать кислород. — Мы не должны этого делать. Это всё неправильно. Мы же парни — уже после этого скрыто возмущался Арк` со своего же поведения — И что с того? Ты сам сказал, что мы тем самым никому плохо не делаем. Да и нормально всё это, когда люди друг другу нравятся, правда ведь? — Я т-тебе нравлюсь?— заикнулся паренёк. — Ничего поделать не могу— улыбнулся тому уголками виноватых во всём этом торжестве губ— А я тебе? Вроде и ожидаемо, что на такое всегда есть встречный вопрос, но Аро точно был пойман им врасплох, хоть и ответ о взаимности был вполне очевидным. Он чувствовал себя героем одной из тех сопливых мелодрам, которые он пересматривал дома с мамой, будучи ещё совсем ребёнком, который только бы и сказал «Да» с придыханием томным, что он, собственно и сделал. Изоляция одинокого сердца лопнула.