Одним целым

Девушка сидит на кровати, прислонившись спиной к изголовью, поджав колени к себе, придерживая их одной рукой, пока вторая сжимает телефон. Палец то и дело нажимает на экран и снова, разочаровавшись, она выходит из диалога, в котором под сообщением «Может поговорим?» горит всего лишь одна галочка, дающая знать, что собеседник ничего не прочёл. Зубы, не жадя, терзают без того потрескавшиеся и сухие от холода и ветра губы, которые девушка всегда забывала увлажнять. Она блокирует телефон, все еще сжимает его в ладони и поворачивает голову, чтобы посмотреть в окно. За приоткрытыми жалюзи видятся хлопья снега, спускающиеся с неба так же стремительно, как и внутри Камилы возрастает желание увидеть её. И это желание достигает пределов, когда держатся уже невозможно. Ей нужно увидеть её прямо сейчас, ей нужно объясниться. Она срывается с места. *** Девушка стоит на балконе, который выходит на соседнее здание, находящееся достаточно близко, чтобы рассмотреть, что происходит за его окнами, как живут люди в его квартирах. Щербаковой всегда казалось, что многоэтажка напротив — другой мир. Мир, где никогда не бывает боли, горя, бед, злости и грусти. Мир, где есть место только добру, счастью, любви и пониманию. В окнах здания девушка никогда не видела ссорившихся, злившихся друг на друга людей, если, конечно, они не притворялись, держа истинные чувства внутри себя. Аня всегда наблюдала владельцев квартир смеющимися, улыбающимися, душевно проводящими свои вечера на кухне, видела сиящие, переливающиеся гирлянды, которые девушка вешала вместе со своей подругой еще в самом начале ноября. Она стоит на балконе, высунувшись в открытое окно, облокотившись локтями на подоконник, в одной тонкой кофточке, которую наспех надела днем, чтобы побыстрее добраться до универа. Лицо обдувает ледяной поток воздуха, он проникает под кофту, заставляя её раздуваться, морозя тёплую кожу, вынуждая тело покрыться мурашками. Ветер растрёпывает без того спутавшиеся волосы девушки, давая им волю для хаотичного движения. Белоснежные хлопья вместе с потоком воздуха попадают на кожу, едва ли касаясь её, мгновенно тая из-за температуры тела. Снег покрывает ресницы и брови, волосы, Щербакова становится похожа на девушку, что упорно шла по метели, невзирая на снег, летящий прямо в глаза. Аня прикрывает веки и делает затяжку, зажимая сигарету между пальцами, лёгкие приятно наполняются никотином. Открыв глаза, девушка выпускает дым изо рта и начинает всматриваться в горящее светом окно, в котором парень до жути романтично и мило танцует с девушкой вальс, видимо, на кухне, что можно предположить по виднеющимся кухонным стульям и краю стола, который Щербакова со своим, не сказать, что идеальным, зрением, смогла разглядеть. Юноша бережно держит девушку за талию, она смеется и смотрит на него, не отрывая глаз. «Такие счастливые» — проносится у Ани в голове, она ухмыляется. Счастливые. Не то, что она сейчас. Раздается мелодия звонка, которая за сегодняшний день стала для Щербаковой настоящим ужасом. «Неужели снова Трусова?» — Аня вздыхает, подавляя желание так и оставить человека за дверью. Девушка тушит сигарету о пепельницу, разворачивается и направляется к двери, шаркая по полу подошвой своих мягких чёрных тапочек, которые она всё же надела. Щербакова проворачивает замок в левую сторону и отворяет дверь. Перед ней стоит не Трусова. Стоит она. Камила по ту сторону порога прерывисто дышит, её грудь часто вздымается, пока девушка пытается восстановить дыхание, вдыхая больше кислорода. Щеки Валиевой приобрели алый цвет, видимо, из-за быстрого бега по лестнице. На волоски бровей, ресниц и верхнюю одежду осел снег, что вовсе не удивительно. «Снова лифт сломался.» — думает Щербакова, увидев её. Разум полон протеворечивых мыслей, она просто устала. Устала от того, что к ней заявляются те, кого она не ждёт. Она не хотела, чтобы Камила приходила, знала, что может наговорить полной чуши из-за кома негативных эмоций после пренеприятного разговора с бывшей. Сегодня она предпочла бы побыть в одиночестве, не совершать ошибок, не делать хуже. Следовало прочитать её сообщение и отказать в разговоре изначально. — Впустишь? — Аня делает пару шагов назад, застывая статуей посреди коридора, не вставая в свою привычную позу, убирая руки за спину, начиная перебирать пальцы. Камила переступает порог и закрывает за собой дверь. — Ты курила? — спрашивает она, вдохнув, почуяв яркий запах сигаретного дыма, смешавшегося с уличной свежестью, которую выпустила в квартиру Валиева, отдававшего вишней. — А мне нельзя? — Аня приподнимает брови, слегка наклонив голову в сторону. — Снова начинаешь включать свою стервозную сторону? — Щербакова одаривает Камилу молчанием и пристальным взглядом. — Не хочешь говорить? Так и сказала бы, — произносит Валиева, все еще стоя на входном коврике, не передвигаясь даже на сантиметр. — Это мне говорита та, что явилась без предупреждения? — Без предупреждения? Я ведь писала. Так и не прочитала? — она разочарованно вздыхает, опуская глаза. Снова эти ноты разочарования, Аня их терпеть не может, слишком сильно они ударяют по сердцу огромным молотом, слишком она зла эту глупую ситуацию. И совсем немного, совсем незначительно зла на Камилу. — Я была занята, — сказала, как отрезала. — Тем, что курила? Такое себе занятие. — Найдёшь получше? — и вот она вновь принимает свое обыденное положение тела при встрече человека на пороге, снова облокачивается плечом на стену и скрещивает руки под грудью. — Найду, — уверенно говорит Валиева. — Уже нашла. Хочешь попробовать? — Камила неуверенно сдвигается с места, но Щербакова выставляет руку перед собой, предугадывая дальнейшие действия девушки, заставляя её застыть на месте. — Откажусь, — отвечает Щербакова, пялясь на Камилу. — Может всё-таки поговорим? — начинает она медленно, осторожно. — Я хочу все объяснить, Ань, я правда поступила глупо. — Не спорю, но сейчас я не хочу говорить, — звучит немного жестоко, но ничего не поделать, Трусова изрядно потрепала нервы. Квартира погружается в тишину, которую прервают лишь потоки воздуха, шумно поступающие в легкие на вдохе и покидающие их на выдохе. — Уходишь? — А ты прогоняешь? — Камила смотрит в её глаза с надеждой. Её карие омуты всё ещё горят, она надеется, что Аня остановит, попросит остаться. Но Аня молчит, поджав губы, обожженные её же словами. Она не хочет её прогонять, но и не хочет говорить, ведь не знает, сможет ли совладать с эмоциями. И это её ошибка. Обнаружив проблему, необходимо сразу совместно её решить, обговорить, даже если этот разговор и пройдёт негладко. Нельзя тянуть, всё может стать куда хуже. «Она пришла, она здесь, она готова поговорить.» — все вроде бы хорошо, вроде бы душа должна ликовать, если бы не одно жирное но. Если бы не состоявшийся час назад наглый визит Трусовой без предупреждения. Она разожгла пожар злости, который Щербакова ещё не успела потушить, который благодаря своей скорости распространения мог постепенно переползти на Камилу во время их разговора, который мог окончательно спалить всё до тла. Девушка думает, что лучше подождать, но так она может ещё больше усугубить ситуацию. Щербакова кусает щеку, понимая, что не следует произносить что-либо, чтобы ещё больше не подорвать их отношения, которые и так находятся под угрозой. Камила еле стоит на ватных ногах, затаив дыхание в ожидании, теребит пальцами рукава пальто. Она ждет ответа, мучительная тишина терзает, заставляет сердце желать выбраться из грудной клетки и начать жить своей жизнью, улететь куда-нибудь далеко-далеко, только бы не находиться в этом теле, не биться так, будто скоро взорвётся и разлетится на мелкие кусочки, словно хрусталь при падении. — Прости, — выпаливает Валиева, собрав всю свою смелость и решительность в кулак. Она ступает уличным ботинками на безупречно чистый пол, за что потом готова получить от владелицы квартиры, ведь Щербакова любит чистоту и порядок в доме, вокруг себя, только, видимо, не в отношениях. Камила находится непозволительно близко, она касается Аниных щек ледяными пальцами, заставляя ту вздрогнуть. Она уже обжигает её губы горячим дыханием. Она бы нежно накрыла её губы своими, слегка смяв, ощутив яркий вкус сигарет с вишней, её любимой вишней. Она ещё не знает, что Щербакова начала курить эти сигареты недавно, не знает, что причиной их покупки была она сама, её сводящий с ума, дурманящий и чарующий запах вишни. Но Камила не успевает сделать того, чего желает с невероятной силой, преградой становится рука Щербаковой, которую та приложила к чужому рту, не давая сказать и слова, а поцеловать и подавно. Щербакова кладет руки на плечи Камилы, слегка сжимая их, и отодвигает её от себя, заглядывая прямо в душу. — Хватит, уходи. Не хочу делать тебе больно. — Знаешь, я не понимаю тебя, совсем не понимаю, — девушка машет головой, находясь в полном недоумении. — Я пришла к тебе, чтобы поговорить, значит, наверное, я была готова ко всему, разве нет? Я знаю, что сама заварила эту дерьмовую кашу, что мне теперь её расхлёбывать, знаю, что виновата, понимаешь? И это осознание меня изводит. Я хотела поговорить с тобой, решить эту чёртову проблему с моей идиотской ревностью, которую я сама уже не переношу. Так в чём состоит твоя причина? Почему ты снова меня отталкиваешь? Какая к черту боль? — глаза Камилы бегают по растерянному лицу напротив в ожидании ответа. — А ты думаешь, что такие разговоры проходят вмиг? Думаешь, что мы так быстро все разрешим? Ты уверена, что я всё ещё не злюсь? — Щербакова заводится, но совсем не хочет срываться на неё. Хотя, кажется, таймер на бомбе начал обратный отсчет. Она делает пару шагов назад, опуская руки. — Нам лучше поговорить завтра, пока я не сказала того, что всё разрушит. — Давай, говори, не сдерживай себя! Давай, выскажи уже всё, Щербакова, ну же, сделай наконец хоть что-то! — Камила переходит на крик, она чувствует, как жидкость скапливается в уголках глаз, чувствует, как эмоции переполняют, а ком, образовавшийся где-то в горле, начинает препятствовать словам. — Успокойся, — пытается держаться Щербакова, проклиная Трусову в миллионный раз. Девушка снова хватает Валиеву за плечи, слегка трясет её, пытаясь привести Камилу в себя. — Ты не даёшь мне всё исправить, Ань, понимаешь это? — спрашивает она дрожащим голосом, ладони сжимаются в кулаки. — Нам лучше поговорить завтра, — четко и серьёзно говорит Щербакова. — А завтра уже я не захочу с тобой разговаривать, — ядовито выплёвывает Валиева и сбрасывает с себя чужие руки. Она разворачивается и выходит из квартиры, громко хлопнув дверью, словно маленький обиженный ребёнок, оставляя Щербакову вновь наедине со своими мыслями, которые сжирали заживо. Она пыталась отвлечься, пыталась начать учить лекции к завтрашнему дню, но ничего не получалось. Каждая попытка оканчивалась вырыванием собственных волос и самокопанием. Хотелось понять, что же с ней не так. Всё это время девушки, нынешние незнакомки, не обращали друг на друга внимания, жили спокойно, пока их пути не сошлись, пока Аня не стала Камиле чересчур близкой и родной. Вновь явившись, Трусова пробудила чувства и эмоции, что были заперты глубоко внутри, там, где никому не удалось бы их достать, даже самой Ане. Но Саша смогла. Она вывела Щербакову из себя, развела нестухаемый пожар злости и ненависти к ней, что прятались внутри долгое время, да ещё и подлила в огонь керосина. Такие они, люди, возвращающиеся из паршивого прошлого. В первую очередь она испытывала злость на себя, на свои ошибки, на свою закрытость, увлечённость развлечениями в свои злополучные восемнадцать. Она полностью осознавала свою вину. Во вторую очередь ненависть к ней. К той, которая являлась смыслом жизни. Да, это была лишь подростковая любовь, от которой осталось лишь слово, но она была. Она ненавидела Сашеньку, которая уже не принадлежала ей, за то, что та не сказала ни слова, прежде чем покинуть её жизнь, за то, что так резко исчезла, хотя вина полностью лежала на Щербаковой. Но среди этих чувств появилось что-то новое, исходящее из того же разряда негативных эмоций. Презрение. Аня презирала её за непрошенный визит. За то, что появилась на её пороге и заставила вспомнить тот самый ненавистный одиннадцатый класс, который оставил неизгладимый след в её душе, вырезал крест на её сердце острым лезвием боли. Своими словами она вынудила всплыть воспоминания с того времени, которое хотелось навсегда выкинуть из памяти и зарыть глубоко в земле. И она надеялась, что Щербакова всё ещё что-то чувствует? Забавная.