Побеждённый хаос

      — Быстрее, у нас мало времени!       Регис бережно укладывает Аврору на лежанку, пока Ворожей у столика с травами поспешно готовит отвар. В печке трещат сухие поленья, наполняя хату дымом. Вампир вытягивает из ослабленных рук девушки сумку, и она срывается с его рук, падая на пол и раскрываясь. Ничего не выпало, кроме отлетевшего в сторону серебряного кулона. В суматохе Регис не обращает на него должного внимания, решив позже заняться его поисками, пока его интересовала лишь жизнь несчастной. Стягивая с неё мокрую и грязную одежду, он всё безжалостно скидывает на пол: плащ, корсет, который она додумалась увязать старым тонким жгутом, туфельки и платье, вид которого был настолько ужасный, что вызывал лишь сплошное отторжение. Приподнимая её голову, он пылко пытается привести в чувства девушку.       — Аврора, ты меня слышишь?       Но в ответ лишь тишина. Закрытые веки и жар, в который погружено её тело. Кажется, будто в руках он держит пламя, обретшее лик. Он начинает хлопать её по лицу, замечая, что с усилием, и она раскрывает глаза.       — Squaess me, mame .       Её голос слабый, она продолжает что-то шептать, пребывая в бреду. Но она пробудилась, а это добрый знак. Регис ощущает небывалое облегчение. Он берёт тряпку и воду и начинает обтирать её тело, чтобы хоть немного сбить жар. Ворожей тем временем ставит отвар в печь и убирает одежду.       — Бедное дитя! Вот зачем Аврора пошла в лес? — причитает он.       — Ради сумки. Платье её никуда не годится, нужно будет выбраться в Новиград и заказать ей новое.       — Утром Ворожей пойдёт в Большие сучья, вновь помогать старосте, и попросит у него взамен платье. На первое время.       — Отличная идея.       С первыми лучами солнца жар у Авроры спадает, и слышится её мирное сопение. Со спокойным сердцем Регис укрывает девушку покрывалом и устало опускается на пол. Ночь выдалась активной и напряжённой. Однако теперь, когда опасность миновала, ему хотелось лишь одного — спокойствия. Ворожей устало опускается за стол и наливает себе в кружку настойки. До чуткого нюха вампира доносится знакомый запах приторных трав, тёртых сладких ягод и алкоголя.       — Ворожей устал, Ворожей так ещё не переживал! Но всё обошлось, камни говорят, что Аврора пойдёт на поправку. Теперь-то она не будет убегать, рискуя жизнью.       — Ей нужна была эта сумка, — Регис аккуратно закрывает её и ставит под лежанку.       Он вспоминает о вещице, выскочившей из сумки. И начинает осматривать хату. В дальнем углу, у стола с травами, он замечает блики серебра. Поднявшись, направляется к вещице и замирает в изумлении. Это медальон ведьмака, принадлежавший Школе Волка. Точно такой на себе носит его друг — Геральт из Ривии. Регис с неким любопытством осматривает выпуклую мордочку волка, будто видит его впервые. Он никак не может связать Аврору и ведьмака. В любом случае, пока она сама не захочет рассказать, он всё равно ничего не узнает. От того он возвращает кулон в рюкзак и направляется во двор, чтобы увидеть пробуждение природы. Деревня Штейгеры. В то же самое время       Чародейка пробуждается, ощущая тяжесть во всём теле от неудобного сна. В подвале царит прохлада, и её окутывает неприятная волна тревоги. Мальчишка спит на полу, полностью укутанный в её плащ, а она чувствует зябкость.       — Детлафф? — вполголоса спрашивает она. Но ответа не следует.       Она поднимается на ноги и отряхивает свой дорогой костюм. Ей не впервой быть в подобных условиях, однако каждый раз она воспринимает их как нечто ужасное. И ей с трудом верится, что она всю ночь проспала сидя. Разминая шею, она зажигает в ладони сгусток света и освещает полностью подвал. Кроме них с ребёнком, тут больше никого нет. И вновь чувство тревоги окутывает её. Она направляется к лестнице и смотрит на закрытую наглухо дверь.       — Детлафф!       Слышится скрип, и дверь раскрывается, впуская в подвал полоску утреннего света и свежий морозный воздух. На неё сверху смотрят влюблённые глаза её вампира.       — Я уже переживала, где ты.       — Я тут осматривался, лошадь увёл в более тёплое место. На улице по-прежнему очень холодно. Поэтому я и закрыл вас внизу, чтобы холод не проникал.       — Есть ещё какие необычные следы?       — Сама по себе погода необычна. Больше я ничего не заметил. Кстати, если далее идти в лес, то снег пропадает, и там уже гораздо теплее.       — Я хочу осмотреться, пока Януш спит.       Детлафф уступает, помогая Трисс подняться в избу. Он стягивает с себя плащ и укутывает её, понимая, что она легко может замёрзнуть. Чародейка проходит вглубь избы, замечая, что возлюбленный позаботился о трупах. Их попросту не было. И будто понимая ход её мыслей, он объясняет:       — Не хорошо будет ребёнку видеть родителей такими.       — У тебя чуткое сердце.       Нежность её слов способна растопить любое сердце, а уж его — давно ею покорено. Он ощущает теплоту её ладони, которой она касается его. Ему приятно осознавать, что забота об обездоленном мальчишке так пришлась по сердцу его любимой женщине. Получив в ответ приятную улыбку, чародейка покидает избу. На улице ещё стоит непогода. Белой пеленой укрыты Штейгеры, а в тишине всё это выглядит более чем зловеще. Мёртвые жители, застывшие в последних позах, и живность, которая не успела спрятаться, — всё это осталось под коркой льда. Просто в мгновение с Континента исчезла небольшая деревушка. Мысль о том, что это возмездие, в некотором роде проскальзывает в голове Трисс. Однако она не зацикливается на этом, её волнуют следы. Любые детали, которые подтвердили бы её теорию о том, что тут замешана Цирилла. Но пока доказательств нет, всё это не более чем догадки. И, к её огорчению, они вновь ничего не находят. Тут деталей ещё меньше, чем на Кривоуховых топях.       Забрав лошадь, Трисс дожидается, когда Детлафф принесёт мальчишку. Она волнуется, им придётся войти в портал втроём, а так же вместе с лошадью. Есть в этом во всём её личная ответственность и небольшой страх, зная, что бывает всякое.       — А где все? Нет никого? — голос мальчика удивлённый и в тоже время напуганный.       — Никого, — кратко отвечает Детлафф, сажая того в седло.       — У тебя есть кто-нибудь? Родственники? — уточняет чародейка.       — Нет.       Трисс отводит глаза в сторону, чувствуя, как на плечи ложится груз ответственности за эту маленькую жизнь. Если ничего не изменилось, то в Новиграде был приют для детей и, как рассказывал Геральт, с хозяйкой приюта отлично ладит Лютик. Им оставалось надеяться, что он не растерял свои связи. В противном случае она обратится за помощью к самому королю Редании. Всё равно их непременно ждёт встреча, о которой наверняка уже договорено.       Отдав небольшие инструкции мальчику, Трисс создаёт большую воронку портала и, сжав под уздцы лошадь, входит в него.

Шалфей и розмарин Спустя некоторое время

      Кабаре Лютика — излюбленное место многих в Новиграде. Оно обрело популярность и с каждым годом укрепляется в городе, от того на новую премьеру баллады Лютика собралось много народу. Все столики заняты, некоторые гости даже стояли, чтобы посмотреть на прекрасную Присциллу, в исполнении которой и рассказывалась вся история. Девушка хороша собой, с годами она всё более и более становилась краше, уступая наивной юности зрелую мудрость. Как дорогое вино, с годами намного лучше.       Она села на высокий стульчик, поставив одну ногу на ступеньку, и заиграла свою мелодию. Томные и чарующие звуки наполнили холл кабаре. В этот момент внутри царит непривычная для данного места тишина. За средним столом, у окошка, сидят Детлафф и Януш, а напротив них Трисс. Они так же поглощены песней. Даже ребёнок на время отвлекается от вкусной и обильной еды.

Он был так юн, наивен и прекрасен, И чутким сердцем мог бы обладать. В его глазах искрилось бы всё счастье, Но рок Предназначенья не отнять.

Из сердца стон срывается ночами, От права Неожиданного боль. Он был таким, каким его создали! И он отчаянно исполнил эту роль.

      — Мне кажется, Лютик уж слишком проникся судьбой Мангуста.       — Уйдём? — заботливо спрашивает Детлафф, накрывая ладонью дрожащую руку чародейки.       — Нет. Януш ещё не доел, а я бы очень хотела переговорить с поэтом.

Урок судьбы — жестокое признанье, Все путы невозможно разорвать. И в жизни лишь одно его призвание, Служить тому, кому пришлось себя отдать.

Из сердца стон срывается ночами, От права Неожиданного боль. Он был таким, каким его создали! И он отчаянно исполнил эту роль.

      — Лютик любит трагедии, хоть эта баллада и не совсем соответствует стилю его кабарэ. Нужно будет упомянуть об этом при разговоре. А ещё напомнить, кем был Мангуст .       — Стоит ли вообще о нём разговаривать?       — А кто это? — отвлекаясь от музыки, спрашивает Януш.       — Никто. Больше никто, — лишь отвечает Трисс.

И в путь далёкий я вступаю смело, Сулит он мне погибель лишь одну. Сквозь боль и страх, ведь всё во мне истлело, Предам возмездие своё огню.

Из сердца стон срывается ночами, От права Неожиданного боль. Он был таким, каким его создали! И он отчаянно исполнил эту роль.

      Чародейка опускает взгляд в пол, а сердце замирает от неприятных воспоминаний, проскальзывающих в мыслях. Они предательски ощутимы, как и шрамы, оставшиеся с ней на долгий срок, как и кошмары, преследующие порой её ночами. Лютику удалось изобразить сочувствие к этому жестокому убийце и в исполнении чудесной Присциллы. Создание самой тьмы стало вдруг несчастным узником судьбы. В глазах публики Мангуст — герой. Тот, кому стоит сопереживать. Только вот правда не так красива, как хотелось бы многим. И Трисс ощущает, как по щеке катится одинокая слеза. А грудь сжимает боль от пережитого страха и увечий, которые он ей подарил.

Закован я во плоти, как в темнице, И в зеркале ответ, увы, мне не найти… Секрет сокрыт так глубоко в зенице, Раз жребий брошен, мне уж не уйти.

Из сердца стон срывается ночами, От права Неожиданного боль. Он был таким, каким его создали! И он отчаянно исполнил эту роль.

      Раздаётся гул аплодисментов. Некоторые даже поднимаются со столиков, чтобы воздать хвалу стоя. Присцилла присаживается в реверансе, принимая любовь публики с достоинством. В свете успеха она сияет как яркий луч солнца. Несмотря на пережитое, Трисс так же присоединяется к общему гулу признания. Разве что не с такой страстью и эмоциональностью, а спокойно, рассудительно и тихо. Детлафф и вовсе воздерживается, а Януш приступает к еде.       — Наконец эта пытка закончилась и теперь будет что-то весёлое! Так, пока вы посидите тут, а я попробую пробиться к Присцилле. Уверена, она знает, где носит этого поэта.       Раздражительные нотки в голосе чародейки слышатся даже на расстоянии и сквозь шум. Она покидает их, а Детлафф проводит её фигурку взглядом. Даже сквозь толпу он чувствует, как от неё исходят волны плохо скрываемого гнева. И он сожалеет лишь о том, что самого барда миновала участь попасть под её горячую руку. А так, к тому времени, когда они встретятся, она уже будет спокойна. Детлафф прекрасно изучил её характер и знает, как скоро она сменит гнев на милость.       Присцилла получает похвалу практически от каждого гостя. С присущей артистам грацией и искренностью, она подстраивается под говорящего, искусно и умело отвечая на вопросы и балансируя на тонкой грани между правдой и вымыслом. И замечая приближающуюся чародейку, она кланяется и обещает уделить всем время чуть позже. Едва Трисс подходит, Присцилла встречает её с неким упрёком:       — Куда ты пропала? Лютик договорился с королём, принёс тебе приглашение, а вас и след простыл!       — У меня были дела. У нас. А что-то произошло? И где творец этой чудеснейшей баллады?       Присцилла находится под впечатлением от прошедшего концерта, и она воспринимает слова чародейки за чистую монету, совершенно не замечая язвительных гневных ноток.       — Подозреваю, что на встрече с королём. Он ушёл практически перед вами; явился некий солдат в реданской форме, и он ушёл следом. Я надеялась, что он успеет возвратиться до премьеры.       — Цираночка, ты превзошла саму себя! — в их разговор врывается Золтан, он пожимает руки барду и здоровается с Трисс. — Лютик вас потерял! Вы так поспешно уехали.       — Того требовали обстоятельства. Позже я всё расскажу, — отвечает Трисс.       — А вот и он!       На возглас Золтана взгляды женщин обращаются к двери. И, правда, Лютик стоял там, гордо осматривая свою обитель. Он оценивал обстановку и пытался уловить малейшее колебание толпы, однако ему оставалась лишь довольствоваться крупицами от успеха премьеры. Он сам направляется к ним, пребывая в неком разочаровании и продолжая осматриваться по сторонам. Но, к огорчению, некая часть публики рассеялась и в кабаре стало намного свободнее.       — Я всё пропустил! Как ты справилась, моя перепёлочка?       — Это был успех! Публика была в восторге, она ликовала, как никогда. История несчастного Мангуста дотронулась до их сердец, и я получила много похвалы, — хвастается Присцилла.       — Мангуст был далеко не несчастен. Лютик, тебе ли не знать о том, что творилось в Боклере. Ты застал некоторые события там.       — Трисс, это всего лишь искусство! К тому же, не будь во всём этом замешано право Неожиданности…       — Его бы и вовсе не было, — заканчивает за ним Трисс.       — Кто знает, как бы было?       — Я слабо понимаю, о чём вы вообще толкуете. Лучше скажи, зачем тебя вызывал Сиги? Что-то стряслось? — встревает Золтан.       — Ничего необычного. Он намерен устроить турнир по гвинту, и ему приглянулось наше кабаре. Мы обсуждали с ним некоторые детали. О, Трисс, он не может дождаться встречи с тобой! Было бы неплохо, чтобы ты отправилась к нему, пока он здесь, в своих банях.       — Так и сделаю, а позже у меня будет к тебе небольшая просьба.       — Тогда я сопровожу тебя, выходим?       — На встречу к королю в этом костюме? Дай мне время собраться. Дом Ворожея. В то же самое время       От распустившейся липы доносится пьянящий сладкий аромат, который наполняет собой округу. А в свете дневного солнца её листки и цветочки создают гармоничную цветовую гамму, выделяясь в лесу и притягивая к себе, как магнит, пчёл. У подножия стоит Регис, слушая музыку, которую создают суетливые создания во время сбора пыльцы. А их рой напоминает собой чёрную тучу. Ему не страшны укусы, их жала едва ли войдут в его кожу, от того он смело собирает мёд. Эта идея посетила с утра Ворожея, перед отходом в Большие сучья он позаботился о козьем молоке и рассказал вампиру, где раздобыть мёд. Всё это было для здоровья обессиленной Авроры, для скорейшего её выздоровления.       Аврора пробуждалась перед его уходом. И вновь поднимался жар. Он вовремя дал ей отвар, и она снова погрузилась в спокойный сон. Едва жар стал спадать, Регис покинул хату и скрылся в лесу. Найти липу среди множества других деревьев ему не составило труда, особенно сейчас, в период её цветения. И он спокойно собирает мёд для заболевшей.       Обратно он направляется в облике тумана, ему не хотелось надолго оставлять Аврору. Сейчас она в уязвимом и беспомощном состоянии, а он волей-неволей её временная опора.       Проскальзывая в хату, он направляется к столику с травами и выставляет баночку мёда, затем некоторые травы, сорванные им по пути. В печи тлеют угли, отчего внутри настоящая духота. Он раскрывает молоко и наливает его в деревянную кружку, улавливая краем глаза нервный сон девушки. Она ворочается и что-то говорит, буквально глотая часть слов. Он чувствует напряжение и страх, исходящий от неё. Оставив своё занятие, он направляется к ней и касается ладонью лба. Жара нет, это не приступ горячки, ей попросту снится дурной сон.       — Neen ! Neen!       — Аврора, ты меня слышишь?       Он касается её лба, на котором выступает испарина. Она вся трепещет, извивается. Только его ладонь скользит по её руке, как она хватается за него, как за спасительную соломинку. И он ловит взгляд её больших испуганных глаз. Она всё так же крепко держит его, отчего он наклоняется и едва не касается её губ.       — Аврора, всё хорошо, это просто дурной сон.       — Aedd Ginvael, это ты… — она облегчённо выдыхает и смущённо опускает взгляд. Он ощущает, как она ослабляет хватку, и он выпутывается из её рук. — Где? Где моя сумка? Мне это приснилось?       — Нет. Она здесь, сейчас, — он отдаёт ей сумку, и медальон ведьмака вновь выскальзывает из неё, со звоном падая на пол. Регис успевает словить его прежде, чем он укатился в другой конец хаты. Он демонстративно рассматривает его прямо перед глазами девушки. — Этот медальон мне так знаком.       — Он принадлежит vatt’ghern . Отдай! — она ловко выхватывает его из рук вампира. — Это память о друге.       — У меня тоже есть друг ведьмак и у него такой же медальон.       — Тогда он хороший и честный. Хотя все ли vatt’ghern's такие?       — Он точно такой. Тебе нужно поесть и выпить молока с мёдом.       И пока он занимается приготовлениями, Аврора притягивает к себе сумку и некоторое время обнимает её, с трепетом и жаром. Украдкой, но Регис наблюдает за ней. Она кажется такой счастливой в этот миг, будто муки болезни остались позади, а она исполнила цель всей своей жизни. Вот она раскрывает замок и что-то рассматривает внутри, будто пересчитывает содержимое скромного инвентаря.       — Glóir Melitele ! D'fhéadfainn, mame , — шепчет она. — Aedd Ginvael, я сделаю всё, чтобы Белый хлад вас не настиг.       — Белый хлад, это из пророчества Итлины?       — А? А как оно звучит?       — Если я не ошибаюсь, звучит оно так — «Придёт век Меча и Топора, век Волчьей Пурги. Придёт Час Белого Хлада и Белого Света, Час Безумия и Час Презрения, Час Конца. Мир умрёт, погруженный во мрак, и возродится вместе с новым солнцем. Воспрянет он из Старшей Крови, из зерна засеянного. Зерна, кое не прорастает, не проклюнется, но возгорится пламенем!»       — Да, это… так, — неуверенно подтверждает она. Регис чутко улавливает её сомнения и он не уверен, говорит ли она правду. — Aedd Ginvael, я даже спрашивать не буду, почему я вновь без одежды.       — Потому что платье было мокрое и грязное.       Регис передаёт ей бульон и присаживается на край лежанки. Он улавливает её изящный переход с темы и понимает, что так она избегает неудобных вопросов. Он решает, что пророчество Итлины никоим образом не относится к тому загадочному Белому хладу, о котором она постоянно говорит. И от этого ореол тайны, покрывающий девушку, становится всё больше.       — А я было решила, что тебе нравится...       — Что нравится?       Но она не отвечает, лишь вновь смотрит на него прямо, бесстыдно, с вызовом.       — Молоко уже нагрелось.       И вновь вампир ощущает в себе небывалый прилив смущения. Он уже не в том возрасте, чтобы таять от взгляда девичьих глаз, но именно Аврора действует на него магически. Её прекрасные голубые глаза, с золотыми ободками, напоминают собой чистое солнечное небо. Она кажется такой невинной и беззащитной, что пробуждает в нём лучшие чувства. Она способна проникнуть в глубину его мёртвого сердца. И он это знает.

Бани. Новиград.

      Кабинет нынешнего короля Редании далёк от помпезного тронного зала в королевском дворце Третогора. В нём едва умещаются два человека, коими является Трисс и Сигизмунд Дийкстра, новый правитель одного из сильнейших государств Континента. Он располагается за своим столом, подпирая голову ладонью и внимательно смотря на гостью. В его глазах читается плохо скрываемая усталость и боль, видимо нога так и не даёт ему должного покоя. К тому же с тех пор, как Трисс устроила побег и все чародеи сбежали в Ковир, Редания была одним из тех государств, где практически не осталось магов. От того он даже не мог нанять себе достойного целителя, чтобы хоть как-то исправить положение. Годы не щадили его, он стал ещё полнее и грузнее, под глазами и на лбу морщины выделяются ярче, особенно при плохом освещении комнаты.       — Говоришь, Танкред желает союза со мной? Я вот недавно заключил соглашение со Скеллиге, Керис ан Крайт куда более гибка в дипломатичных вопросах, нежели её предшественники. Когда есть возможность выступить против Нильфгаарда, который жаждет оттяпать Новиград, я соглашаюсь. Но не в данном случае.       — Отчего же?       — Тут вопрос в другом, — он нехотя ёрзает на стуле и наклоняется к столу, чтобы быть ближе к Трисс. — Меня больше волнует вопрос чародея при дворе.       — Ваше величество, если мне не изменяет память, доверием вы не отличаетесь.       — Трисс, оставим всю эту помпезность для определённых случаев. Здесь, в комнате, где мы вдвоём, говорить можно без титулов.       — Ты прекрасно понял смысл моих слов.       — Моё условие таково: пусть Филиппа пожалует мне чародея, и тогда союз будет в руках Танкреда. Он нуждается в нём больше, чем я.       — А есть пожелания?       — Мне всё равно. Я согласен буду и на тебя. Хотя думаю, Танкред тебя не отдаст. Или пусть сама Филиппа. Мы с ней не договорили. А теперь иди.       — У меня есть ещё личная просьба.       — Личная? Ну, говори, чего тебе хочется.       — В деревне Штейгеры случилась катастрофа, все жители умерли кроме одного мальчика. Ты бы мог пристроить его в приют? Наверняка в Редании есть некоторые.       — Трисс, если бы я помогал каждому обездоленному, то не скоро стал бы королём. За сочувствием иди к Королю Нищих, а мне не до этого. К тому же дела Велена волнуют меня уж точно в последнюю очередь. Пока у нас нет договорённостей. Вот если уговоришь Филиппу мне уступить, тогда и поговорим. А теперь иди.       Вымученная улыбка скорее как дань вежливости, как долг, который вынуждает её до конца оставаться в рамках этикета и уйти с достоинством. Не такой встречи она ожидала от Дийкстры, хотя стоит учитывать, что из-за неё Геральт так и не добыл ему данные о его любимой и драгоценной казне. А Дийкстра тот, кто подобное не прощает. Он слишком горд и мстителен. И теперь перед нею стоит задача: поговорить с Лютиком и Филиппой. Хотя последней наверняка тон короля не понравится. Но это будут уже проблемы не Трисс.