Цикл "Игрушки богов". Часть 1. Призрак

Робин с трудом открыл глаза и увидел перед собой Марион. Она плакала. Когда она увидела, что он пришел в себя и узнал ее, с ней случилась натуральная истерика. А когда она немного успокоилась, то рассказала Робину, что с его «смерти» прошел почти год, что у Хэрна уже есть другой Сын, а в Шервуде — новый Робин Гуд. Но на самом деле это оказалась лишь малая толика… новостей. И насколько тут многое стало по-другому, Робин понял только спустя несколько дней. Да и то не до конца, а если честно, и не все. Однако есть и неизменные вещи в жизни — Хэрн ничего и никому не объяснил и, видимо, не собирался. Уилл Скарлетт хотел было настоять, но Рогатый посмотрел ему в глаза, и бывший наемник мигом язык прикусил и больше никаких вопросов не задавал. Остальные, глядючи на него, тоже помалкивали. Но самое неприятное для Робина было в том, что почему-то никак не мог вспомнить, что происходило с ним лично после того как Марион ушла с холма и унесла меч. В памяти осталось только, как выпустил последнюю стрелу и сломал свой лук. Дальше были боль и пустота… Много месяцев пустоты, до того как он проснулся в пещере Хэрна. Но ведь так же быть не может и все это время с ним что-то происходило? И, судя по всему, ничего хорошего… Но память отшибло напрочь. И как он попал в пещеру отца, он тоже не помнил. Понял только, что произошло это совсем недавно, но где он был до этого? Он очнулся на импровизированной постели из сложенных друг на друга шкур, каких-то плащей под одеялом из волчьего меха… Надетая на нем льняная камиза, изрядно поношеная и много раз штопаная, ему точно никогда не принадлежала. Да и вообще из «своей» одежды у него не осталось ничего, даже сапог. Впрочем, понадобилось ему все это только через пару дней, когда он наконец смог встать со своего ложа без риска ткнуться носом в землю. Произошло это при несколько странных обстоятельствах — Робин пришел в себя себя, стоя по пояс в воде озера. Как он тут оказался, не помнил, но раз уж так получилось, то неплохо было бы помыться. Чем и занялся. Вода была хоть и холодной но не настолько, чтобы отказать себе в удовольствии немного поплавать. Когда он вернулся к пещере, его отсутствие уже заметили и чуть ли не поиски организовали. Словом, изрядно волновались. А когда увидели, то сперва оторопели — он предстал перед своими людьми в первозданном виде, абсолютно не думая прикрываться. Впрочем, если бы ему такая мысль и пришла, то ему нечем было. Потом Марион сказала ему, что нагота и открывшиеся таким образом его сильное истощение и многочисленные шрамы на теле, были не единственной причиной их потрясения — пространство вокруг него «шевелилось», словно оно было живым. А лицо застыло как маска, такого Марион у него еще ни разу не видела, даже сперва подойти к нему боялась. Только когда Маленький Джон принес из пещеры одеяло и накрыл им Робина, все вроде бы… кончилось. По крайней мере, все так подумали. А сам он от этого рассказа лишь отмахнулся, его беспокоило другое — непонятно откуда появившееся и очень настойчивое ощущение, что в первый миг как очнулся в пещере отца, он все-таки помнил все. Пока не увидел Марион. И тут же эти воспоминания улетучились, оставив после себя чувство потери, словно с ними ушло что-то очень важное и нужное, а что именно — Робин не знал. Вот это все ему очень не нравилось. Только с одним обстоятельством удалось разобраться почти сразу, легко и быстро, а то два Сына Хэрна и Робина Гуда на один Шервуд — было все-таки немного чересчур. Этого человека звали Роберт Хантингтон, у него был открытый, но одновременно внимательный и изучающий взгляд, и что-то неуловимо знакомое в облике. Робин никак не мог понять, что именно. и это очень настораживало и тревожило. И еще он был поразительно доброжелателен и подозрительно спокоен. Робин сам не понимал почему, но был уверен, что Хантингтон знает и замечает больше, чем предпочитает показывать. Вот как свое удивление возвращением предшественника, например. Если только это самое удивление у него вообще было, в чем Робин быстро начал сомневаться. Они сидели друг напротив друга — Робин в постели, а тот на земле в двух шагах — и не сказать чтобы разговаривали… так, обменивались время от времени парой фраз. — Как ты стал Человеком в Капюшоне? — Голос услышал, — улыбнулся в ответ Роберт — И Хэрн принял тебя как своего сына? — А разве должно было быть иначе? И вдруг Хантингтон спросил: — Или ты все-таки о другом и не про Хэрна? А если да, так она вольна в своем выборе и поступках и в чувствах тоже. Робин понял о ком и о чем идет речь: — Согласен. — Не сомневаюсь, — усмехнулся вдруг Роберт. И эта усмешка Робину не понравилась, но вида он не показал. — И остальные тебя признали? — Как видишь. Но где ты был все это время и как оказался тут? — Сам хотел бы знать. — А что Хэрн сказал? — Что это не важно. Хантингтон как-то странно посмотрел на Робина и о чем-то глубоко задумался. Но мысли свои высказывать не спешил, только после короткого молчания произнес: — Значит, так оно и есть. — Что делать намерен?— поинтересовался Робин как можно более нейтральным и спокойным тоном. — Ничего, — примерно так же отстраненно ответил ему Хантингтон, слегка пожав плечами. — Выбирать здесь не мне. И не тебе. И не остальным. Сказал, а потом демонстративно встал и ушел. Но он был прав и Робин это знал: решали тут и в самом деле не они, причем с самого начала. Этот человек просто положил Альбион на алтарь и сказал, что заберет его если на то будет воля бога. К чести Хантингтона, результат выбора он принял с достоинством, но перед тем как уйти долго «разговаривал» с Хэрном. Робин поступок оценил, хотя и воспринял как должное. Впрочем, выбор Марион тоже, как и весьма куртуазное расставание Роберта Хантингтона с ней и его прощальный подарок — зимний плащ, подбитый мехом. Видимо заранее готовил, но дарить пришлось раньше, чем рассчитывал. Марион подарок приняла, а Робин возражать не стал. Да он снова был Сыном Хэрна и Королем Шервуда, несмотря на то, что лук натянуть сил у него все еще не было, но это состояние должно скоро пройти, а вот с остальным вышло совсем не так, как он рассчитывал и ожидал. На первый взгляд все вернулось на круги своя, только… были весьма своеобразные ощущения, когда брал Альбион в руки. Поначалу Робин подумал, что так и раньше было — все-таки клинок магический и некоторые детали могли просто стереться из памяти, но потом понял, что меч хранит в себе какую-то скрытую тайну и появилась она недавно. Робина это его очень серьезно беспокоило: он чувствовал, что это как-то связано с ним самим, только как — понять не мог. Сам же Робин стал чувствовать Шервуд гораздо острее. Эта его способность и до того была сильной, а теперь связь вообще превратилась в двустороннюю — лес чувствовал и слышал его. И отвечал. Но Робин из этого потока запахов-картин-ощущений понимал далеко не все, еще хуже «говорил» на этом «языке» сам, но все же кое-что удавалось. Он «позвал» сову — и птица бесшумно выплыла откуда-то из ветвей и уселась ему на руку… Попросил дуб дать немного сил, когда его вдруг охватила слабость — и Робин еле устоял на ногах, а им еще нужно было идти. Осина за несколько минут избавила его от головной боли — а заодно и начинающейся лихорадки, — когда он улегся у ее корней с просьбой помочь… Да и с людьми он начал чувствовать очень многое… Слышать то, что не говорят и видеть то, что не показывают. Но самое странное — для этого ему совершенно не нужно было быть рядом. Вот так пару раз, сидя на берегу озера в поисках уединения, он «услышал» разговор за пару миль отсюда. — Где Робин? Марион вот тут, а его нету… — Сказал, что пойдет прогуляется… Так что наверняка с деревьями где-то разговаривает. — Или с совами. Вот что с ним происходит? — Да он завсегда такой блаженный был, а то ты его закидоны не помнишь? — Такой, да не такой. И раньше они другие были, закидоны эти… И про права и свободу с независимостью еще ни разу не заикнулся даже. А раньше только об этом и талдычил. — А чего толку талдычить-то? Тут… делать надо. — А кто спорит-то? Только вот… слишком странный он стал. И задумчивый. — Так он и раньше такой же был. — Угу… Марион его вчера вечером вот в этом его задумчивости за руку тронула, так он чуть на месте не подпрыгнул, а она, бедняжка, до полусмерти испугалась. Или вот намедни, помнишь, шли-шли, а он вдруг замер и в лес смотрит. Я его спрашиваю чего случилось, а он мне, что ничего, а сам глаз не сводит с тех кустов. А потом говорит, что ждет когда медведица закончит трапезу остатками оленя и уведет детей с поляны мимо которой нам надо идти, а он не хочет ее беспокоить — один из медвежат калечный и не может быстро бегать. Я потом нарочно посмотрел, а там и в самом деле остатки оленя и медвежьи следы. Совсем свежие. Один большой и два маленьких. Как он их заметил на таком расстоянии? И как узнал что один из медвежат на лапу припадает? И ведь такое теперь на каждом шагу! — Да ну тебя, в самом деле! Вернулся и ладно. — Так-то да… — И не так тоже! Что ты прицепился к человеку? — А к человеку ли? Ты видел, когда он… голый на озере?.. — Да все я видел… — И понаблюдай за ним, когда он по ночам не спит и сидит на огонь смотрит. — Оно тебе удивительно? Особенно после… сам знаешь чего. — А ты знаешь как он выжил? Я — нет. Эти шрамы его жуткие… И Хэрн молчит. — Ой, не начинай! Как бы не выжил и кто бы он теперь ни был, причин у него более чем достаточно еще и не такое вытворять. — Угу… главное, чтоб не с нами. И ответ у него все на один манер: «Так надо» или «Иначе нельзя», и попробуй только возразить. — А может, он и прав, только оно не сразу видно? Особенно с твоей колокольни? — Что, думаешь, раз он Сын Хэрна, так сидит выше и глядит дальше? — Думаю, что он видит по-другому. И еще я думаю, оставил бы ты его в покое от греха подальше… а то, вон, Уилл уже нарвался. История со Скарлетом случилась нынче же, когда тот сказал, что раньше ничто не могло сравниться с ебанутостью шерифского помощника Гизборна, но теперь Робин его переплюнул. В итоге Скарлет сам вынужден был сплевывать кровь, попавшую в рот из разбитого носа. Но это все были несущественные мелочи по сравнению с тем, что Робин стал бояться ночей. С трудом засыпал и всего на пару часов, а потом просыпался и до рассвета не мог заснуть. И снов своих не помнил, а ведь они ему снились, да такие, что он в холодном поту просыпался и мелкой дрожью трясся, а лицо его было мокрым от слез. Только после одного сна слез и дрожи не было. И по пробуждении, единственное, что помнил — аромат спелых яблок. Вернее запах просто был вокруг, самих плодов не было, а запах был. И никто другой его не чувствовал А приходить сон начал после… в тот день Робин в первый раз с того момента как «очнулся» увидел Гизборна. Странное совпадение. А если подумать, то и не одно — за день до этого Робин случайно обнаружил в пещере синий плащ, все еще хранивший запах своего хозяина… Вот как раз среди шкур в «постели» лежал. Робин долго держал его в руках, задумчиво поглаживая пальцами ворс на ткани и пытался понять, откуда у него знание, что этот плащ недавно был на нем самом. При каких обстоятельствах и как это произошло Робин сказать не мог — воспоминания об этом напрочь отсутствовали, а уверенность в этом факте почему-то была. И заключалась она именно в ощущениях тела. Но как эта вещь вообще оказалась здесь? Остался в пещере с «прежних времен»? Робин и его люди часто оставляли тут краденые вещи, которые можно было потом продать и вырученные деньги отдать крестьянам. Оружие продали, а это забыли… Или это уже работа Хантингтона? Ведь такое тоже может быть. В пользу этой версии говорил еще не выветрившийся запах — значит, времени прошло не очень много. Так Робин и не нашел ответа на свои вопросы и спокойствия с душевным равновесием это ему не добавило. Он всерьез подумывал при случае расспросить своих людей, но не успел, потому что на следующий день… — Робин, у нас для тебя подарок! — орал во все горло Скарлетт, не иначе как от избытка чувств… Вообще-то он почуял приближение своих людей задолго до того как услышал, и в груди похолодело, а сердце вдруг заныло от дурного предчувствия. К тому моменту, когда компания вывалилась из кустов и привела с собой высокого человека с надетым на голову мешком, Робину было уже откровенно плохо, только он вида старался не показывать. Запах, исходивший от этого человека, и очертания его фигуры были слишком знакомы. Сердце пропустило удар и в грудь как кол воткнули. Джон, толкнул пленника в спину. Тот, споткнувшись, упал на землю, почти под ноги Робину. Уилл, наклонился к этому человеку и злобно прошипел: — Вот для кого-то сейчас сюрприз будет! — и картинно, словно фокусник, сдернул мешковину с его головы. Робину вдруг стало нечем дышать. А рыцарь хоть и посмотрел в его сторону, только не на него самого, а сквозь. И одним глазом — второй заплыл от удара. Сам взгляд был безразличным и даже безжизненным. — Чота сюрприза не больно-то вышло, — буркнул Маленький Джон, запустив свою пятерню в бороду, а потом покосился на Робина и добавил растерянно: — И чота подарок, кажись, не понравился. Уилл, впрочем, и сам это понял и со злости от неудачи схватил Гизборна за ворот… Наверное рассчитывал таким образом добиться от него хоть какой-нибудь реакции на возвращение буквально с того света старого врага, но не преуспел, зато увидел на шее рыцаря шнурок и решил выяснить, что же это тот таскает на себе, чего сразу не заметишь. И вытащил на свет… какой-то камень и, с силой дернув, сорвал его с шеи Гизборна. Тот скривился от отвращения и закрыл глаза, за что получил удар в лицо и завалился на бок. — Что это такое? — Скарлетт пытался рассмотреть камень поближе, но быстро понял, что не драгоценный, и от разочарования чуть было не зашвырнул его в кусты. — Дай сюда, — Робин протянул ладонь и Уилл был вынужден подойти и положить находку ему в руку, а не бросать по своему обыкновению. — И поднимите его. И Уилл схватил Гизборна за шиворот и потянул, заставляя встать хотя бы на колени. А Робин рассматривал этот странный камешек на своей ладони, который был все же не такой уж галькой, как показалось на первый взгляд. Перевязанный вдоль и поперек тонким вощеным шнуром, чтобы на шее носить. Очень похоже на амулет, но учитывая неприязнь нормана к таким вещам… Странная штука, зачем Гизборн таскал ее с собой? И еще более странные ощущения возникли, когда в руки взял. И ведь их даже не описать, кроме как… и тут мысль пришла про какую-то скрытую тайну! Он смотрел на своего… странно, но врагом он его уже не считал. Смотрел и отмечал в до боли знакомом облике изменения, произошедшие за этот год… Да, сейчас после побоев он далеко не в лучшем состоянии, но это должно пройти и, слава Хэрну, серьезных ран на нем нет, ушибы только, но синяки и ссадины заживут быстро… А у него волосы отросли и выгорели, черты лица заострились, он плохо выбрит, между бровями залегла складка, но вроде бы не болен, просто очень вымотался… Робин потряс головой отгоняя эти удивительные мысли. Но пока их думал самому вдруг легче стало. — Развяжите его. — Да эта гадюка… — Развяжите его, — тихо, но твердо повторил Робин еще раз и это повеление выполнил Назир. Гизборн сплюнул кровь и уставился на огонь костра, а Робин завязал порванный шнурок и зажав камень в кулаке, направился к рыцарю. Сначала хотел подойти вплотную, но что-то его остановило и вместо того, чтобы лично повесить этот… почему-то хотелось назвать камень именно амулетом, на шею его владельцу, просто протянул на ладони. — Вот твое… — и добавил: — Ты свободен. Гай наконец перевел взгляд с огня на лицо Робина, а потом на амулет и обратно. И снова на амулет. Ничего не сказал, но вещь свою забрал. — Верните ему оружие, пусть уезжает. —Ты вконец сбрендил! Да после всего… его повесить мало! — начал было протестовать и возмущаться Уилл Скарлет, но Робин посмотрел на него и тот замолк. Пока Гизборн в стороне надевал пояс с мечом и кинжалом и вообще в их сторону не смотрел, к Робину подошел сарацин и тихо шепнул: — Зря ты его отпускаешь. Твоя доброта с ним тебе уже вышла боком. — Так надо, друг мой. — Опять иначе нельзя? — Да. Назир вздохнул и пробормотал — Тогда, я провожу его… чтобы убедиться, что он не заблудится. — Нет, в этом нет необходимости. — Но я еще и охрана… — От кого? — Ты знаешь, — и сарацин кивнул на Скарлета — Не надо. Лес это сделает лучше тебя. Шервуд знает Гизборна, — ответил ему Робин. — Лес знает Гизборна? — шепотом переспросил Назир и в недоумении покосился на рыцаря. — И… защищает? Но он же наш враг! Некоторое время Робин в раздумье смотрел на сарацина. Он знал, что тот может что-то чувствовать, пусть гораздо меньше его самого, но остальные не могли и этого. И раньше так было и сейчас тоже ничего не улучшилось, для Робина скоре хуже сделалось. Но как объяснить человеческим языком свое внутреннее знание и чувство он не знал, только надеялся, что Назир поймет… — Я Сын Хэрна, ты же знаешь, и Король этого леса и только я решаю кто мне здесь враг, а кто нет. И Лес. А он решил, что нет. Глаза сарацина расширились от удивления, он покосился на Гизборна еще раз, но больше вопросов не задавал, только Скарлетта за шиворот все же придержал. Гай Гизборн уехал, а Робин долго смотрел в огонь костра, пытаясь избавиться от крайне неприятного чувства внутри и вспомнить, где он уже видел этот странный камень. И почему так уверен, что это как-то связано с ним самим… Прошла пара дней, внутри вроде бы все улеглось, но появился этот сон, а в памяти начали всплывать мелкие детали их с Гизборном последней встречи. Сопоставляя их, Робин обнаружил некоторые странности, на которые тогда почему-то не обратил внимания. Из-за своего отвратительного состояния? Видимо да. А самая большая из странностей лежала прямо на поверхности и заключалась в том, что Гизборн не удивился, увидев его. Словно знал, что живой, а взгляд у него был… Нееет, норман точно знал, и не просто что-то, а многое. Если не все! Но откуда? И причем тут вообще он? Встретиться со своим бывшим врагом у Робина не получилось, несмотря на то, что он этих встреч намеренно и настойчиво искал. Гизборн был в Ноттингеме — и ладно бы в городе, где его можно хотя бы попытаться отловить… Нет, он был именно что в самом замке. И ведь «в гости» не зайдешь, потому что шериф удвоил караулы. Сунуться сейчас туда было чистым самоубийством. И еще не отпускало нехорошее предчувствие: сердце ныло уже который день, а Робин не мог найти причину. А еще через неделю в Уикэме он узнал интересные новости. Что чья-то ли дочь, то ли племянница, прислуживающая в замке, накануне навестила свою семью и поведала про между прочим, что Гай Гизборн уехал из Ноттингема, а куда — никто не знает. Все сначала подумали, что его шериф наконец прогнал, но он, оказывается, уволился со службы сам, а всю неделю до отъезда очень сильно пил и на отвальную это было ни капли не похоже. Такой же черный запой был с ним в прошлом году, тогда шериф орал и грозил своему помощнику всеми карами небесными, а не подействовало ни на волос — всю прошлую осень и зиму пришлось терпеть эту пьяную морду и не попадаться под ноги и под руку. Все полагали, что и в этот раз столь же надолго. Даже де Рено из-за бесполезности занятия орать на Гизборна перестал. А тот внезапно протрезвел, ни слова не говоря, собрал свои вещи и через полчаса его и след простыл. Шериф, узнав об этом, визжал как недорезанный поросенок, обвинял своего помощника в трусости и предательстве и выслал за ним погоню. Они вернулись ни с чем. От этих новостей Робин расстроился. Хотя нет, он не просто расстроился, а очень сильно расстроился. И напиться по-черному захотелось почему-то уже ему самому.