Цикл "Игрушки богов". Часть 1. Призрак

— Что с Робином творится? И не говори, что это просто Самайн приближается. Это как с августа началось, так и не закончится никак. — Вопрос почему и как все обратно вернуть? — Ну да… И ведь началось на пустом же месте, мать твою! Так хорошо все было! — Видать не все… И не больно хорошо. А может, это опять колдовство? — Что-то мне так не кажется… Иначе Хэрн вмешался бы. — А что тогда? И чего теперь делать? — Не знаю, но на Робина тошно смотреть. Он прямо сам не свой… Время шло, а ситуация никак не прояснилась, и его это очень удручало. Он стал нервным и раздражительным по любому малейшему поводу, и все чаще спрашивал свою жену: — Как вы меня нашли? Расскажи все подробно! — Но я же говорила… Пришла в пещеру и увидела тебя, ты спал. — Хэрн просил тебя прийти к нему? — Нет, нужно было отнести… Робин, ты спрашивал меня об этом уже не меньше двух дюжин раз. И я говорю тебе одно и то же, потому что у меня нет другого ответа. Ты не веришь мне? — Дело не в этом… — А в чем? — В том, что я не понимаю, что происходит. Как я оказался там, в пещере? — Твой отец тебя принес. — Он тебе так сам сказал или ты просто так подумала? — Я не… Робин, это было чудо Хэрна! — Марион, ты уверена в этом? Были следы вокруг пещеры или что-то еще? Может, кто-то из вас что-то видел накануне? Просто не придал значения… Это может быть любая мелочь! — Нет, все было как обычно… Но если это не воля и чудо Хэрна, тогда что? — Вот этого я и не знаю… Вообще-то Робин задавал вопросы не только своей жене, а еще и лесу. Но Шервуд либо понимал его по-своему, либо сам Робин неправильно спрашивал, потому что ответ был какой-то странный. В видениях было очень много Хэрна, что понятно — это его пещера. Было изрядное количество самого Робина, причем и одного, и с Марион. Хантингтона тоже хоть отбавляй. И с ней, и самого по себе. Хватало и людей из отряда Робина в разных комбинациях, а также уймы лесных обитателей. Причем для Шервуда не существовало понятие «когда», потому что старые и новые картины шли вперемежку. Лес просто показывал факт — это было. Но одно видение Робина насторожило, потому что лес показал это только один раз, и там был Хантингтон с… Гизборном! Место было другим, и Робин его узнал тут же: заброшенная мельница в Дирдейле. Эти двое о чем-то разговаривали, при этом Гизборн был немного напряжен, но не агрессивен. А потом куда-то пошли. Вдвоем пошли — по крайней мере, впечатление создалось именно такое. И пришли они к пещере Хэрна… И вот это было странно. Робин спросил Марион, знает ли она что-нибудь об этой встрече. После долгого молчания и настоятельной просьбы сохранить ответ в тайне от остальных, она рассказала, что о самой встрече не знает ничего, но если она была, то объяснение, почему это произошло, есть только одно: этого захотел Роберт Хантингтон, а Гисборн — его сводный брат. Старший. Оказывается, он бастард графа Дэвида, и они узнали это совсем недавно от леди Гизборн, которую спасли от каких-то головорезов недалеко от Кросдена. Странность в облике Хантингтона получила для Робина свое объяснение, но он понятия не имел, что делать с этим внезапно свалившемся на него чужим секретом. Разве что держать в тайне и дальше. Значит, это была встреча братьев… Ну, по крайней мере со стороны Роберта, потому что Марион сказала, что Гисборн не знает о родстве. То есть до недавнего времени это было так, но сейчас она не может сказать наверняка. Робин тоже сказать этого не мог, потому что «видел», как человек в синем плаще стоял в лесу и смотрел на Хэрна… Не исключено, что теперь Гизборн знает, и, возможно, это причина его отъезда из Ноттингема. Но от этого знания для Робина не изменилось и не улучшилось ничего, а сам он не успокоился и видения его не ушли, скорее наоборот — из-за этих неведомых снов он почти перестал спать, а когда все-таки ему удавалось задремать, они мучили его с удвоенной силой. Марион спрашивала его: — Что тебе снится? Ты просыпаешься в ночи с криком и в слезах… — Если б я знал! — У тебя такие глаза в этот момент… такой муки в них я не видела даже когда тебя ведьма околдовала. — Тогда я все помнил, несмотря на колдовство! А тут… Мне кажется, что я схожу с ума, Марион… У меня словно год жизни украли! Часть меня куда-то делась… что-то важное и нужное мне! — Но и у меня тоже — это был год без тебя! — Но он у тебя был, а у меня — нет! Там пустота! — А твой отец что говорит? — Тоже самое, что уже сказал… в общем, дал понять, что либо само придет, либо само пройдет… — Но когда? Ведь это же невозможно так дальше жить! Неужели ничего нельзя сделать? Что-то же должно тебе помочь стать прежним? Скажи, что? — Я. Не. Знаю. Я, правда, не знаю! Она только вздыхала, а он пытался отвлечься на дела. И через пару дней на некоторое время все вроде бы становилось как до его… ну да, смерти. Почти. Почти, да не совсем, потому что… Счастливой улыбки Марион и ее присутствия рядом Робину почему-то уже не хватало, чтобы самому чувствовать себя… ведь даже не счастливым, как это было раньше, а более-менее в хорошем настроении. Давно уже. Сладости соитий — тоже давно. К тому же ее счастливые улыбки как-то быстро сошли на нет, вместе с удовольствием от любовных игр. Да и желание Робина изрядно изменилось: его стали возбуждать другие вещи и действия, а сама потребность плоти стала… ну, пусть будет сильнее. А еще Марион сказала ему, что его лицо в момент их соитий делалось… совершенно дикое, глаза особенно. И раньше такого не было. Впрочем, ее саму тоже не обошли некоторые изменения. Ей почему-то перестало нравиться как раньше, да и ему эти способы особого удовольствия уже не доставляли. Хотя он и старался ублажить ее по-разному, используя для этого и пальцы и язык, да и она пыталась делать как он хотел, но это почему-то не приносило результата никому из них. Не то, чтобы его вовсе не было, но… А Робину все чаще казалось, что в моменты их близости Марион… не сказать, чтобы его боится, но что-то ее очень настораживает. И он вынужден был постоянно сдерживать себя, чтобы не сделать ей больно, не оставлять синяков от пальцев и губ — зубов тоже, но это было уже сложнее. Стараться занимать такую позицию, чтобы Марион не видела его лица и глаз и не прикасаться к ее голове, потому что ей не нравилось, когда он забывался и хватал ее за волосы. Только эти ухищрения все равно не помогали, потому что в какой-то момент… Вот тут либо порыв страсти и безудержное желание, либо контроль, но тогда… В итоге он начал избегать их соитий и должен был признаться самому себе, что лучше вовсе без, чем вот такое не пойми что. Впрочем, Марион это, кажется, даже устраивало. Только потребность тела надо было куда-то девать, и все чаще Робин уходил на озеро, чтобы никто не застал его за этим занятием. Тоже хорошего мало, но хоть какой-то выход. К тому же это помогало забыться сном на несколько минут и ужасных сновидений не было, вместо них ему снился запах яблок. Но почему все так получилось? Ведь все же хорошо… было. Робин отчетливо помнил, как очнувшись, увидел Марион, и перед глазами вдруг поплыли картины: как они купались ночью в озере, а потом занимались любовью на берегу. Как бродили по полянам здесь, в Шервуде, собирая ягоды, как скакали на лошадях бок о бок, как прыгали через костер в ночь Бельтайна и Литу… Одни воспоминания сменялись другими, и Робин снова желал Марион, его тело тянулось к ней… И только сейчас он понял, что тогда внутри него, кроме вожделения, подогреваемого этими старыми воспоминаниями, почему-то больше ничего не было, а должно было. Но самое главное: оно и потом не появилось. Получается, на момент его пробуждения они с Марион уже оказались, хоть и с общим прошлым, но двумя разными людьми? То есть… она не отличалась ничем от любого другого из его друзей. Вернее, отличалась только тем, что с ней он спал, а с остальными нет. А ведь Робин все это время думал, что их с Марион единение после его возвращения произошло как что-то само собой разумеющееся, и по-другому оно быть просто не могло. Вернее, так оно и вышло, но только с физическим соитием: тело помнило, как занималось любовью со знакомым телом, и этого было достаточно, чтобы вернуться к старой привычке. И внезапно понял, что вожделея свою жену плотски, он перестал хотеть ее именно душой. Понял и ужаснулся, только ничего поделать с этим не мог. Как же это получилось? Ведь раньше все было хорошо! Но, вспомнив, осознал, что и раньше хорошо было не все… Впервые тень пролегла между ними, когда Марион потеряла их ребенка, а ему не хватило духа сказать ей, что таким образом была куплена ее жизнь. Это произошло через пару недель после ее «воскрешения». Робин тогда держал свою жену за руку и ничем не мог ей помочь, а она скрючилась на ложе из шкур и выла от боли. Он так и не узнал, был ли это мальчик или девочка — сгусток в луже крови на льняной камизе, которую пришлось использовать как простынь, не походил ни на что, даже отдаленно. Он сгреб это и вынес из пещеры, пока Марион не пришла в себя и не увидела. И закопал своего ребенка под деревом в лесу, вместе с этой тряпкой, не разворачивая. Слез не было. То ли потому, что не до этого, и надо было скорее вернуться к Марион и позаботиться о ней. То ли понимал, что это бессмысленно и даже в чем-то лицемерно. Тогда Марион снова допустила Робина до себя только в конце зимы, перед Остарой. Он понимал тогда, что ей нелегко дался этот шаг: после всей этой боли вернуться обратно к их соитиям. Или только думал, что понимал? Сейчас он уже не был в этом уверен. Но именно после этого мед их единства начал очень ощутимо горчить. Просто старались внимания не обращать. Наверно оба, но Робин в особенности. Правда, после спасения отца Марион, ненадолго все стало… не то чтобы у них снова случился приступ прежней страсти, но лучше, чем было. Но вот почему тогда выжил Гизборн? Он ведь не должен был. Не с такой раной. Да еще и при пожаре… Раньше Робин об этом не думал вовсе, но сейчас… И почему был уверен, что вопрос этот он рыцарю уже задавал? А еще хуже было ощущение, что ответ он получил, только тот ему не понравился. Очень не понравился. А всего хуже было, что самого факта такого разговора он не помнил вообще. И терялся в догадках, при каких обстоятельствах это вообще могло произойти… Во второй раз разлад с Марион случился, когда Робина околдовала ведьма. Да, эту историю удалось не то чтобы облагородить, скорее — придать ей более-менее приличный вид. Но так или иначе, а все подряд, и Робин в особенности, расписывали и восхваляли на все лады геройство Марион, которая спасла своего возлюбленного от темного колдовства, не дав дьяволу захватить его душу. Не говорить же, что на самом деле Робин предал всех своих друзей, а отца в первую очередь. И всего лишь иллюзию влюбленности — и уж тем более не любовь. Марион тогда его простила, но она ему это не забыла, даже если сама не поняла этого. И Робин этого тоже тогда не понял, зато точно знал сейчас. В третий раз между ними встала его «смерть». Тогда, на холме, он просто не мог позволить, чтобы Марион умерла вместе с ним, как она предпочла бы. После всего, что она пережила, в том числе и по его вине, это было бы… несправедливо по отношению к ней. Он пытался спасти ей жизнь и это ему удалось. Итак, для нее он был мертв, похоронен и оплакан. А потом вдруг ожил. И некоторое время она была счастлива этим фактом. Но сейчас ко всем этим обстоятельствам добавилось что-то еще, и Робин точно уверен был только в одном: это не колдовство. И утвердился в намерении поговорить с Хэрном, потому что так дальше продолжаться и в самом деле не может. Пусть если не объяснит, что происходит, так хоть намек даст! Ответ Рогатого ясности не добавил: «Но от меня-то тебе что нужно? Ты же сам все понял». «Что я понял?» «Ну, хорошо… Твое тело выбрало уже привычное, а какая-то часть твоего сознания этот выбор не приняла, вот от этого и все твои муки». «Но почему? Раньше…» «Что-то для нее изменилось. Но уверен ли ты, что хочешь это узнать? Проще жить дальше и делать свое дело». «Да, хочу! И нет, не проще!» «Обратного пути не будет». «Я. Хочу. Знать». «Вот тогда и спроси у нее сам, что для нее изменилось». «Как? Разве это можно сделать?» Робин плохо себе представлял как выглядит такой разговор, но Хэрн, ни слова не говоря, поставил перед ним на алтарь кубок, из которого шел странный пар, похожий больше на жидкий дым. Робин взял кубок и выпил это варево. У него тут же потемнело в глазах и он скрючился на полу пещеры. Он видел как наяву все, что забыл…