Цикл "Игрушки богов". Часть 1. Призрак

Он хотел даже своей жизнью, самим фактом своего существования побеждать всех и вся. А сейчас он приготовился умереть, но и это должно было стать его победой — так он сделался бы бессмертной легендой, и никто и ничего уже не смог бы с этим сделать… Так же когда-то сделал его родной отец — Эльфрик Локсли, Хранитель Стрелы, человек, который хотел дать своему народу свободу… Пусть не смог, но он хотя бы попытался. И в итоге дал надежду. Да, он умер, но умер с гордо поднятой головой и не сломленным, а значит — на самом деле победил. И ничто не забывается, ничто и никогда не забывается! Но когда тело Робина на куски рвала боль, кто бы знал, как в этот момент он отчаянно, до безумия хотел просто жить! Как человек, не легенда. Он провалился в ледяную темноту, приняв ее за спасительную смерть, но вдруг понял, что это не конец… Фигура в темных одеждах читала заклинание над его израненной плотью, которая была на удивление все еще жива. И кто-то имел на нее свои виды и планы. Робин понял, что вот ЭТО — на самом деле настоящий конец, причем самый худший из возможных. Да и невозможных тоже. И его победа прямо сейчас оборачивалась для него самым жутким проигрышем. Но… Вот, что именно произошло Робин не знал, только в какой-то момент вдруг почувствовал, что «удавка», удерживающая его, ослабла. Вселившийся в него дух — тот странный голос, позвавший его в Шервуд — сейчас покидал плоть, служившую ему прибежищем все это время, и удержать его там было невозможно. И над ним не властно было заклятие той ведьмы… Или колдуна? В общем, не важно кого, но этот чернокнижник на такое свое фиаско явно не рассчитывал. И для Робина это оказалось самым невероятным и самым невозможным изо всех шансов, какие только существуют. И пусть не для тела, но для сознания! Лишь бы только… Как он умудрился выскользнуть за этим духом, осталось загадкой даже для него самого, но когда за ним раздался жуткий вопль, Робин понял, что ему удалось! Только на него снова началась охота, но почти тут же выяснилось, что у него есть перед своими преследователями одно преимущество: они его не видят, лишь как-то чувствуют его действия. И по ним найдут везде. Поэтому, если он хочет выжить и спастись, он должен затаиться как крыса в норе. По крайней мере, в ближайшее время. Но есть ли оно у него? В какой момент он решился приблизиться к именно к этому человеку — и почему? И почему тот оказался единственным, кто был «открыт»? Не самые дорогие и близкие люди, с которыми столько связывало, с которыми столько пережил, а именно этот? Да, Гизборн был пьян и мог не понимать, что происходит, но… Нет, дело было в чем-то другом! Ответов на все эти вопросы у Робина не было. Но тогда среди кутерьмы в Уикеме его было сложно «заметить» и он хотел попытаться… А вот что? Или он просто последовал за возникшим странным ощущением «иди туда», как зверь за инстинктом? Может быть. А еще он хотел попытаться помочь своим людям, только быстро понял, что не может и это дело уже другого — на границе леса, замер с натянутым луком незнакомец в капюшоне, и Робин ясно понял, что это новый Сын Хэрна… Раздался истерический визг шерифа: «Гизборн, кто это?» И Робин сам замер, в ужасе ожидая ответа, словно от этого зависело?.. А что зависело? Время словно остановилось, Гизборн неотрывно смотрел на человека с луком, а потом… Робин услышал: «Я не знаю, кто это!», и все закрутилось с необычайной быстротой. Новый Человек в Капюшоне отпустил тетиву — и руку Гизборна прошила стрела. Тот скривился от боли, и Робина внезапно как окатило ледяной волной и он… даже не услышал, а почувствовал полное ненависти и злобы: «Это не он!» Было ли это сказано вслух он так и не разобрал, но вдруг увидел, как в Гизборне «появилось» то, что Робин потом для себя назвал «щелью»… Хотя сначала не понял что это такое, целую неделю потратил, чтобы сообразить. И как воспользоваться тоже. Следует признать, выпитое Гизборном вино и мучившая его лихорадка от раны в этом очень помогли. Однако рыцарь, хоть и был сильно пьян, но понял кто к нему пришел. Узнал. Но почему-то не оттолкнул, не «закрылся», хотя мог и имел полное право. Сил бы у него на это хватило, но он как раз сделал все наоборот, хотя на словах и попытался отрицать то, что происходит… И еще Робин понял, что Гизборн тоже его не видит, только каким-то образом чувствует присутствие. Этот момент сам Робин узнавал по возникающему ниоткуда запаху спелых яблок. Оказывается, в человека можно спрятаться как в лес… или в нору. И охотники не смогли отыскать вожделенную добычу — или не догадались искать именно там? Но так или иначе, а убежищем Гай Гизборн стал просто прекрасным! Только бесконечно это продолжаться не могло — у физической оболочки был и так не слишком большой запас прочности, и он таял с каждым днем. Робин это чувствовал, потому что связь со своим телом у него была. Весьма своеобразная, очень слабая и временами, но даже после таких коротких контактов он долго не мог «прийти в себя» — его охватывал ужас, почти отчаяние. И невыносимая боль. Он понимал, что его тело где-то держат, и оно находится в каком-то непонятном состоянии между жизнью и смертью, постепенно теряя силы и приближаясь к грани. Оно в руках этого колдуна было всего лишь приманкой, к которой должно рано или поздно вернуться сознание. Вернее, оно должно начать искать свое тело. И вот тогда его обнаружат и схватят. А ведь вернуться придется, если жить хочется. Жить хотелось безумно. Но был один нюанс, который нельзя было ни при каких обстоятельствах упускать из вида: если физическая оболочка все-таки внезапно не выдержит и умрет, то с ней умрет и сам Робин, а шансов вернуться у него не будет уже абсолютно, даже таких мизерных как сейчас. Отец мог бы помочь, но между ними была завеса колдовства. И пробить ее было невозможно без привлечения к себе очень ненужного внимания. Остались только сны Гая и разговоры с ним наяву, но и в них нужно было быть осторожным. Предельно осторожным, потому что Гизборн задавал вопросы, ответить на которые Робин не мог без риска быть замеченным. Да, попытки разговоров отнимали слишком много энергии, но с этим человеком было так тепло, спокойно и почти безопасно, что Робин не мог отказаться от возможностей хоть немного побыть рядом. Но вместе с этим было так мучительно слышать от него… то есть не слышать свое имя. Как будто это что-то значило. Но, видимо, значило и очень много. Однако «щелью» воспользовался не только Робин, хотя даже из этого крайне неприятного сюрприза вышел толк… Но в первый момент он напряженно уставился на красивую женщину в красной накидке, только что столь мило разговаривающую с Гизборном, а спустя миг понял, что она-то как раз и есть призрак настоящий. Она его тоже заметила, и «Ты кто?» они произнесли одновременно. И оба на вопрос не ответили. — Что тебе от него надо? — Чтобы он меня нашел. Он сможет, только он и сможет. — Но как тебе удалось?.. Как он пустил тебя? — Мы с ним хорошо знакомы. Он был готов полюбить меня еще тогда, хоть и не понимал этого… До сих пор готов. Робину почему-то очень захотелось придушить эту даму, хотя он прекрасно понимал, что это невозможно. И она ушла, а Гизборн… он и в самом деле ее нашел! А потом был тот старик, который говорил про поиски правды, которая не нужна никому… И снова Гизборн ввязался в это дело и помог выяснить что произошло. Тогда Робин смог без опаски сказать только: — Ты умеешь искать, Гай. Более того — ты единственный, кому нужна правда. Он надеялся, что тот поймет его. А сам боялся выдать себя хоть как-то и тем самым подставить под удар… в общем-то уже их обоих. И это стало бы полной катастрофой. Но потом произошло нечто из ряда вон выходящее, на которое никто не рассчитывал: Альбион, защищая нового Сына Хэрна, внезапно помог прежнему, но при этом чуть не убил Гая. Вот тогда Робин испугался не на шутку. Но норман был словно выкован из железа, по крайней мере, его упрямство — точно! А что этого человека даже колдовством так просто не остановить, он окончательно понял только, когда тот надумал поговорить с Хэрном. Это после всего, что произошло? И ведь не только надумал — он поехал! Вот тогда Робин и узнал, что оказывается у Шервуда есть свое мнение по поводу Гая Гизборна. Но сильнее всего рыцарь потряс его на реке… Робин тоже был там, когда Хантингтон завороженно смотрел, как корчится на земле от невыносимой боли Гай, и так же не понимал, почему тот судорожно сжимает меч, не делая ни малейшей попытки отбросить его. Наконец, Гай затих и ладонь разжалась сама, выпустив рукоять… Наверное, потерял сознание. Роберт осторожно подошел ближе меч забрать, но помедлил с этим и просто опустился на колени рядом с распростертым на траве телом. Зачем? Убедиться, что жив? Сзади раздался стон и богохульства Уилла, к бывшему наемнику возвращалось сознание в компании с адской головной болью — Гай все-таки здорово приложил Скарлета рукоятью меча. Но это все пройдет через пару часов. Роберт взял Альбион, положив на его место клинок Гая, поднялся на ноги и вложил меч в ножны. Поправил за пазухой крест в тряпке, а потом подхватил под руку своего товарища и поспешил увести прочь, пока тот не очухался до конца и не попытался воспользоваться временной беспомощностью своего врага… Они ушли, а Робин остался. Он долго следил за Гаем, пока не решился подойти ближе, чтобы тот его почувствовал. Их разговор на реке кончился нехорошо и, похоже, что коснулись они чего-то очень неприятного и для каждого из них своего, но Робин пока не понимал, что это было в случае Гая Гизборна. Какая шлея ему под хвост попала, что он потом всю дорогу до Ноттингема был мрачнее тучи? Впрочем, при встрече с Хантингтоном, Гай тоже радости не испытывал. А после разговора с Хэрном так и вообще на нем лица не было. То, что рыцарю физически очень плохо, Робин ощущал даже издалека. Но не рискнул подойти ближе, просто проследил как тот добрался до замка. Заговорить с ним он решился только через пару дней, и все это время тот был чем-то очень подавлен. Плохое самочувствие с упадком сил? Что это точно было, Робин не знал, но тем не менее оно сильно повлияло на настроение рыцаря и в результате — на исход их разговора. Счастье, что в этом положении, ни то что убить друг друга, даже подраться у них не получилось бы никак. Только и без этого расстались они хуже некуда. Да, Гай и в обычном-то своем состоянии не отличался ни деликатностью, ни тактом, но тут и про элементарную вежливость забыл. Хотя Робин понимал, что и сам виноват: некоторые вопросы было лучше оставить без ответа, но почему-то и сам спросил что не надо и чужой вопрос не пропустил мимо ушей. А может, потому, что слишком важно было? Настолько важно, что пренебрег неподходящей атмосферой? Оба они? Почему Гай спросил про такое? Почему вот этому холодному истукану необходимо было знать… Ведь чувствовалось, что не ради издевки. Семья? Что у него там не так? А сам зачем захотел выяснить, что произошло в замке Беллема? Что внутри покоя не давало? Но так омерзительно Робин себя никогда еще не чувствовал. Он бы понял, если бы Гай после «закрылся», но тот почему-то этого не сделал… Что заставило последовать за ним в Кирклис, Робин не знал, только не мог не пойти. Подбираться близко не рискнул и издалека наблюдал, как всадник на вороной лошади въехал в ворота аббатства. Теперь оставалось ждать, когда Гай покинет эту обитель. Пока ждал, осматривался вокруг и наткнулся на… В общем, увиденное его сильно удивило. Он уже был в курсе, что некоторые женские монастыри отличаются весьма неординарной внутренней жизнью, скрытой от посторонних глаз. Но вот от Кирклиса он такого не ожидал, по старой памяти считая его приличным местом. Зря. Несколько очень странных монахинь бежали через кусты прямо на него. Оборванные грязные и простоволосые женщины с безумными глазами. И до Робина вдруг дошло, что это, во-первых, вовсе не сестры христовы, а во-вторых не все они женщины… Они из приюта для душевнобольных? И что-то там случилось. Пробравшись через кусты и оказавшись в зарослях лопуха, Робин понял, что подошел к обители головой скорбных с «заднего крыльца». Но до самого дома он не дошел, потому что увидел женщину, сидящую прямо на земле рядом с телом под синим плащом. Чуть поодаль стояла слишком знакомая вороная лошадь. Оцепеневший Робин смотрел на них. В голове билась жуткая мысль, что все кончено и больше некому его искать… И тут из дверей хибары вышел Гай, подошел к телу и поднял его на руки. Вдруг Робин почувствовал на себе тепло. Как раз в тех местах, где руки Гая соприкасались с… И понял, что закутанный в плащ человек — он сам! И что у него сейчас есть шанс вернуться обратно в мир живых… Но как же это тяжело и противно — восстанавливать связь с собственной плотью! Тело было словно чужим, Робин в нем не мог даже пошевелиться, у него болело все, от макушки до пяток… Но думать-то он мог и еще как, да и от боли отвлекало. Итак, его держали в этом приюте? Похоже на то. И на вопли, если что, никто внимания не обратит — тут такое в порядке вещей и на то, что он мужчина. Но каким-то образом его нашел Гай? Надо будет расспросить, как только появится возможность. Но если он забрал его из монастырского приюта, значит, его охранники, а их по крайней мере двое, либо сбежали, либо мертвы. И второй вариант предпочтительней. А эта маленькая женщина, которая сидела рядом с ним, а сейчас разговаривала с Гаем, кто она? — Куда ты его повезешь? К семье? — Ну… а куда еще? — Ты знаешь где живет его мать? — Нету у него… насколько я понял — Тогда жена? Сестра? — Там… все сложно. — Но ему нужна забота и защита, как малому ребенку, и лучше всего это сделает кто-то из женщин… Гай! — Я разве что-то возразил? — Ты подумал! И это твое мнение написано у тебя на морде. — Кхм… Все, я поехал. — Будь осторожен. — Кхм… Ладно, буду. Так кто она ему? Какая-то родственница? Может, мать? Но они так не похожи, даже внешне ничего общего… Значит, Гай ездил в Кирклис не только по приказу аббата Хьюго, но и по своим личным делам? И об этом надо обязательно спросить, но пока… Робин должен постараться выдержать поездку до пещеры Хэрна. То, что они едут именно туда, было предельно ясно. В пещере отца было очень холодно. Или, скорее, Робину было холодно. Его трясло как в лихорадке, пока Гай снимал с него грязные лохмотья и пытался протереть тело какой-то тряпкой, смоченной в вине. А потом вытащил из седельной сумки и одел на него свое чистое исподнее, хотя получилось не сразу — тело было как деревянное. Некоторое время Гай пристально смотрел прямо в глаза Робину … — Помнишь меня, Локсли? «Помню… но, боюсь, ты тоже помнишь слишком многое и его невозможно забыть». — Что они с тобой сделали? Рыцарь вдруг прищурился и, кажется, даже усмехнулся. «Ты думаешь я притворяюсь? Нет, я в самом деле ничего не могу… даже разговаривать». Теплые пальцы коснулись щеки. У этого человека были большие грубые ладони, но прикосновение оказалось почти нежным. А потом… и ведь не смутил норманна ни вид отвратный, ни запах — Гай Гизборн целовал его так, что все внутри переворачивалось. «Ты думаешь от этого я оскорблюсь и "очнусь" ради мести? Это не оскорбление…» Робин безумно хотел ответить этим мягким, горячим и жадным губам, но не смог. И, чувствуя жар желания сильного тела рядом, просто попытался насладиться насколько получится нечаянной дерзкой лаской, впитать в себя чужую жажду жизни и тепло. Надеялся, что это поможет ему самому ожить, наконец. Вернуться в себя! И оно помогло, но, увы, все происходило не так быстро, как этого хотелось… Вдруг норман отстранился. «Не уходи…» хотел было сказать Робин, но язык не слушался до такой степени, что даже невнятного мычания не получилось. Но ощущение было такое, словно Гай его понял. Только этого не могло быть и Робин это знал. Рыцарь вздохнул и накинул ему на плечи свой плащ — стало тепло. И принялся разводить костер, а единственное, что смог Робин, чуть голову повернуть и вслед посмотреть… ну уже кое-что. После варева, что дал отец, глаза закрывались сами собой… «Останься, прошу, мне так холодно… И я хочу увидеть тебя, когда проснусь…» Робин почувствовал, как кто-то накрыл его одеялом и вдруг погладил по волосам. Большие и грубые ладони и немного неуклюжие движения… Гай! Он остался, а значит все в порядке. Сквозь пелену тяжелого то ли сна, то ли морока, Робин ощущал, что Хэрн проводит с ним какой-то обряд. Только не понимал, что именно происходит. Он не мог открыть глаза как не пытался, пошевелиться не мог, но слышал треск костра совсем рядом и звук бубна… И голос Рогатого. Сначала Робину показалось, что он слышит рев где-то вдалеке, но потом понял — это песня. Наверное, самая древняя, что существует в мире. И поет ее Хэрн. Этого языка Робин не понимал абсолютно, он просто слушал, растворяясь в звуках, а потом была яркая вспышка света, следом за которой наступила темнота и тишина… Когда наконец с трудом открыл глаза, то увидел Марион сидящую у его ложа и с изумлением глядящую на него самого. В груди вдруг заныло и… Робин пришел в себя на полу в пещере, у ног Хэрна.