Цикл "Игрушки богов". Часть 1. Призрак

Возвращение обратно в реальность было долгим и очень тяжелым. Робина тошнило и он, с трудом поднявшись на ноги, как можно быстрее покинул пещеру. Не хотел поганить обитель своего отца. Выблевав в кустах остатки зелья, он окончательно пришел в себя. Только сил возвращаться к своим людям пока не было, и он просто растянулся на траве недалеко от входа и тут же почувствовал, что Рогатый где-то совсем рядом с ним. Хотел было встать, но Хэрн его остановил: «Лежи, ты еще слаб. Но ты, надеюсь, смог понять почему протестует твоя душа?» — Да… «Это уже хорошо, только теперь тебе нужно решить что с этим делать». — Что делать с этим, я уже решил. Но я не знаю, что делать с Марион… Для нее у меня нет решения. «А ты уверен?» — В… чем? Что нет решения? «Нет, что ты уже решил. По-настоящему решаешь что-то ты очень медленно, а сейчас по-другому и не выйдет». Робин приподнялся на локте и уставился на отца. От столь резкого движения перед глазами заплясали цветные пятна, и он откинулся обратно на траву с мыслью, что до этого ему приходилось принимать решение как раз очень быстро, и они не были какими-то ненастоящими. Только у Хэрна было свое мнение на этот счет: «Ты брал уже готовое решение, а не создавал его сам. Их есть большой запас, а ты быстро выбирал более менее подходящее и в процессе подгонял его под собственные нужды. Но сейчас тебе придется создать его самому и создавать из ничего. Хотя ты уже пару раз так делал, просто забыл, потому что результат этих решений тебя не устроил». И отец кинул ему одеяло из козьих шкур. «Устраивайся и слушай… Есть некоторые вещи, которые тебе нужно знать». Робин спорить не стал, хотя разговор ему нравился все меньше и меньше. Подобрав одеяло, перебрался к большому камню в нескольких шагах и устроил себе там что-то вроде лежанки. А Хэрн продолжал: «Так вот, что касается решений… В случае Марион тут все проще, и готовое решение для этой ситуации есть». Почему-то в этот момент Робину стало очень не по себе, внутри все похолодело, а сердце заныло. Он еще не слышал, что это за решение, но оно ему уже не нравилось, а отец продолжал свою безмолвную речь: «До недавнего времени ты был уверен, что она тебя именно полюбила и полюбила именно тебя, а ты, соответственно, ее. Не так ли?» — Ну… да. «А думал ты так, потому что вы выглядели и вели себя, в том числе и по отношению друг к другу, как прекрасная пара, на которую хотелось любоваться. Такая воплощенная волшебная сказка о настоящей любви, правда?» — Да…только я не понимаю к чему это все? «А скажи-ка мне, в чем разница между видимостью и действительностью?» — А причем тут мы? «Очень даже причем. Ты помнишь, как у вас все начиналось?» Перед глазами Робина пронеслись давние воспоминания. «Ты все еще думаешь, что ваша встреча и внезапно вспыхнувшее взаимное чувство — это такое чудесное совпадение, случившееся и существующее само по себе?» Робин уставился на Хэрна, рассевшегося на огромном валуне скрестив ноги «И конечно же ты забыл, как я тебе говорил, что чудес не бывает — их делают и самые главные вопросы при этом "кто?" и "зачем?"» Некоторое время Робин потратил, чтобы сложить в голове сказанное отцом, а потом настороженно спросил: — Так это все ты устроил? Рогатый хитро прищурился и усмехнулся: «Не совсем. Изначальная задумка была не моя, я вмешался позже. А ты, если подумаешь хорошо, поймешь кто это все придумал». — Не может быть, чтобы это был… Беллем?! «Он самый. Мне же ничего не оставалось, как воспользоваться этим его… экспериментом, обернуть все в свою пользу и даже поддерживать». Робин насупился и совершенно машинально завернулся в одеяло и, обняв колени, уставился перед собой. Спустя некоторое время его лицо просветлело, и он ответил: — Знаешь, злое намерение не может испортить добро в результате. А Хэрн, казалось, только этого и ждал: «Вот именно! И результат получился просто прекрасный: вы для всех считаетесь чудом настоящей и вечной любви, преодолевающей все — прямо свет и добро в чистом виде». — Но почему ты не сказал мне обо всем этом раньше? «А что бы это дало?» Робин задумался, но ничего хорошего не надумал, а Хэрн не стал ждать ответа: «Вот и продолжайте в том же духе. Регулярно показывайте другим дальше эту прекрасную картинку: что у вас не просто все в порядке, а лучше некуда — чудо надо поддерживать, не знал? Это будет самым лучшим решением, и оно устроит всех вокруг. Этого от вас очень ждут и надеются, что все будет даже лучше, чем до. Вы на их глазах не раз уже так сделали, и как закончилась история с колдовством той ведьмы особенно всем понравилась. Кстати, почему этой Лилит удалось так легко околдовать тебя, м? Никакой мысли нет?» Робин хотел сказать, что мысль у него есть, только толку от нее как с козла молока. А это «лучшее» решение может кого и устроит, но только не его самого. Если бы он мог продолжать, да хоть как-нибудь, то не пришел в пещеру к Хэрну, в попытке разобраться что происходит. И еще он хотел сказать, что втягивать Марион в этот балаган он не будет, хотя понятия не имеет каким образом объяснить ей все… Хотел, но не сказал, потому что внезапно понял, что Хэрн эти его мысли знал и так. Некоторое время они оба молчали, а потом Робин услышал: «С ней все будет хорошо, потому что ее истинное желание быть в Шервуде всегда имело мало отношения к тебе лично… Впрочем, оно и к Шервуду имело мало отношения, только она этого не понимала. Но сейчас уже начала. Только от необходимости принять решение сам знаешь в чем это тебя не избавляет». — И я его приму, не беспокойся. «Тогда иди и принимай. Самайн близко, сын мой. Это время все расставлять по своим местам». Робин тяжело вздохнул и, выбравшись из одеяла, поднялся на ноги, только уйти не спешил: — Знаешь, отец, раз уж у нас зашел такой разговор и раз уж ты говоришь, что надо все расставлять по своим местам… то я хочу узнать, как выжил Гай Гизборн. И чего это ему стоило? «Почему ты спрашиваешь об этом у меня?» Хэрн, казалось, был вопросом удивлен. Или сделал вид — с ним никогда точно не поймешь. Но Робин эту его особенность знал очень хорошо, поэтому и не купился: — А у кого еще? Сам он не выжил бы с такой раной — ты приложил к этому руку, больше некому. И не надо мне рассказывать сказки про баланс сил добра и зла — я их от тебя так наслушался, аж тошнит. А в этом конкретном случае и не поверю. «Хорошо. Всего, что он хотел добиться…» Некоторое время Робин в оцепенении смотрел на Хэрна. «Да-да, все то, о чем ты сейчас подумал… личное счастье, любовь, семья, продолжение рода, возможности добиться желаемого, в том числе и справедливой платы за его работу с многими другими вещами, которые тебе в голову еще не пришли… По сути все, что у него осталось — это его физическое здоровье, что суть жизненные силы и энергия. Ну и время, отпущенное ему здесь». — Сколько? «И того и другого много… гораздо больше чем обычному человеку». — Но… он ведь об этом не знает? Ты даже это знание у него забрал?! «Меньше знаешь — крепче спишь, не так ли?» — Со мной этот фокус не прошел и крепче спать я не стал. Но зачем ты ему тогда ,вообще жизнь оставил, если он ничего в ней не может изменить? Особенно такую долгую. Что бы он мучился? «Думаешь, лучше было бы взять ее платой за жизнь Марион? Ты что, всерьез полагаешь, что тогда все было бы по другому, гораздо лучше и ваш ребенок был бы жив?» — Поясни! «До сих пор еще не понял? Когда ты, уже будучи моим Сыном и Робином Гудом, захотел иметь подругу и выбрал ее, ты сам определил ей роль, которую она должна была выполнять, и путь, который она должна пройти. Она это делала. Но за некоторые способы и решения на этом пути надо платить, и тогда в Ноттингеме был как раз такой случай. А тебе нужна была живой именно твоя подруга и о ребенке ты тогда не думал ни мига, хотя уже знал про его существование еще до знакомства с королем Ричардом». — У меня не было другого выбора, а у тебя был. «Ты пытаешься спихнуть свою долю ответственности на меня? Выбор у тебя тоже был, причем все разы был, как бы ты не пытался сейчас выкрутиться». — А ты увиливаешь от ответа, почему на самом деле оставил жизнь Гаю Гизборну. «Потому что тогда я видел много вариантов будущего, но в случаях, когда он был жив, выходило лучше всего. И хуже всего». — Не понял… Для кого и что? «А подумай». Некоторое время Робин молчал, а потом тихо произнес: — Беллем, да? — и после некоторой паузы пробормотал растерянно: — И Гай спас меня… «Вот видишь, как неисповедимы могут быть пути, даже если знаешь их — а ведь такого развития событий не предполагалось вовсе. Беллему же этот вариант и в страшном сне не снился, что особенно меня порадовало. Но сейчас твой Гизборн получил от меня выбор и возможность устроить свою жизнь, решить, что дальше делать и с кем быть». — И он… уехал. «Но еще ничего не решил. А решает он что-то очень долго, тяжело и мучительно. Так же, как и ты. Он и решается-то не быстро. Внезапно для других — да, но это все разные вещи. А ты это знаешь». — Нет, отец, решает он быстро. К сожалению, я знаю это слишком хорошо. И после всего, что произошло, он никогда не… «А еще ничего не произошло, потому что ты, со своей стороны, еще ничего не решил и не сделал. И решаете вы оба очень медленно, говорю тебе еще раз». — Но почему Гай? Как это все получилось? «Ответ в тебе. Ты должен сам понять». Робин хотел было спросить кое-что еще, но не успел — отец уже исчез. Но Хэрн все-таки не оставил своего Сына без ответа: «В этот раз ты уже не сможешь изменить результат, как бы потом не хотел и не пытался. Это будет навсегда». Робин тяжело вздохнул. В глубине души он очень боялся, что не сможет изменить в их случае вообще ничего или сделает только хуже. Хорошо хоть ума хватило в беспамятстве не повести себя как последняя скотина. А ведь его люди как раз чего-то такого от него и ждали. И поймал себя на мысли, что раньше он сделал бы так не задумываясь, назвав это справедливостью или чем-то подобным. Но сейчас он просто содрогнулся от отвращения. К себе прежнему. Но надо было возвращаться в лагерь, пока не стемнело.

***

Марион в ужасе уставилась на скорчившегося на полу пещеры Робина и первым ее порывом было броситься к нему, но ее остановил Хэрн. «Не мешай». — Но он же… «Он разговаривает со своей душой. Это важный и серьезный разговор. И очень тяжелый». — Что происходит? «Для него или для тебя?» — Не понимаю — какая разница? «Большая. Для него — все, а для тебя — ничего». — Почему для меня ничего? «Потому что для тебя все уже случилось и давно». — Но после он станет… здоровым? Нормальным! «А он не болен. И нормальным — это каким?» — Прежним! Таким, как был до того, как… «Нет, не станет. Да и ты уже другая». — Но… эти кошмары по ночам покинут его? «Эти? Если ему повезет, то да. Или начнутся, но уже другие. Вернее, они уже начались, только кошмаром еще не стали. Но для тебя лично ничего не изменится». — Почему? «Потому что ты здесь не при чем». — Как это не при чем? Я его жена. Ты же сам благословил нас, Робина и меня! Ты что не помнишь? «Я благословил Человека в Капюшоне и его выбор себе подруги, но не Робина Локсли и Марион Лифорд. Так ты получила свое место и право быть здесь и по сей день прекрасно исполняла свою роль». — То есть как? Какую роль? «Ну ты же сама сказала, что Робин Гуд — всего лишь имя, и его может носить любой человек. И ты же сама… Сама! Отдала Альбион Роберту Хантингтону, потому что он стал Робином в Капюшоне. А ты — подруга героя, легенды. Вот это и есть твоя роль». — Но Роберт перестал быть Человеком в Капюшоне, когда вернулся настоящий! Когда вернулся Робин! «Так они оба настоящие. Были, есть и будут. Просто выбор духа опять лег на Локсли, но его душа в этот раз не выбрала тебя, как Марион. Так понятней?» — Но… почему? И… кого тогда? «Это мне неведомо. Могу сказать только, если бы это была ты, то не стояла бы здесь и не спрашивала бы обо всем этом. Но твоя роль все еще у тебя, не забывай». — Но я здесь не для роли, а ради Робина! «Нет. Вспомни, как ты сюда попала. Просто Робин Локсли думал, что спасал тебя от барона Беллема, и решил на тебе жениться, а ты думала, что ты сделала это ради него. Но это был способ, а не причина. И у вас обоих она, к слову сказать, была абсолютно разная, но давай начнем с тебя. Для чего ты сама здесь?» — Я полюбила его! Я хотела быть с ним везде и всегда! «Нет, не поэтому. Твое "я полюбила его" случилось еще в Ноттингемском замке, после рассказа барона Саймона де Беллема о "Человеке в Капюшоне и Сыне Хэрна", тогда же земное воплощение моего врага пугал тебя предложением выйти за него замуж. А тебе не приходило в голову почему ты ему была так нужна?» — Он… хотел… принести меня в жертву! «Тогда зачем весь этот спектакль со сватовством, который он разыгрывал перед тобой, шерифом и прочими? И почему именно ты? А это главный вопрос. Что в тебе такого нужного барону? Ведь колдовских способностей у тебя нет. Развить их в тебе? И главное зачем? У него и так в свите полно ведьм, гораздо более склонных и способных. К тому же от них это получить гораздо легче, чем долго учить этому тебя — Беллем очень практичен и не любит тратить силы там, где можно без этого обойтись. Итак, зачем? Не твое ли положение подопечной братьев де Рено сделало тебя подходящей пешкой в этой игре?» Марион смотрела на Хэрна, понимая к чему он клонит: — Барон как-то предвидел, что мы с Робином встретимся и полюбим друг друга? Он знал это? Хэрн усмехнулся: «Знал ли Саймон де Белем? Да он все это и придумал! Только любовь была не при чем. То была лишь влюбленность, которая толкает людей на странные поступки. Вот и Локсли она должна была спровоцировать сунуться в ловушку спасать тебя. И все сработало». — А как же тогда… Он послал Маленького Джона убить Робина и этот турнир в Ноттингеме. Нет, не может быть! «Сколько тысячелетий я знаю Азаила — он никогда не полагался полностью на один вариант. Так что и в этот раз было тоже самое. И эти первые два лишь сыграли на усиление действия третьего. А если бы не моя поддержка моему Сыну в тот момент, то его разум попал бы под действие чар барона, и он стал бы его настоящей жертвой». — Согласна, разум можно замутить, но над чувствами и сердцами не властен никто! «А ты уверена? Помнишь, в каких расстроенных чувствах и смятении ты была после очередного "предложения руки и сердца"? А потом в твою спальню случайно ворвался Локсли. Так вот, не случайно. И ты при этом не почувствовала ничего такого странного, необычного? А после его ухода ты почти сразу подумала, что это "Человек в Капюшоне". Почему эта мысль пришла тебе в голову?» — Потому что… это… правда! «Правдой для тебя это стало чуть позже, до того момента ты не могла знать — у тебя нет дара предвидения, Марион». — Но я… догадалась! «Ты догадалась, потому что эту мысль тебе дали. И странные ощущения тоже». — Беллем… Хэрн кивнул. «Это в тот момент в тебе "зародилось чувство" — да не простое, а точно как ты представляла себе великую и настоящую любовь. С первого взгляда, к тому же. Какое интересное совпадение, правда? Нечто коснулось твоего сознания, которое было уже предварительно подготовлено, словно в плодородную землю было брошено семя, которое тут же проросло и распустилось прекрасным цветком…» Марион нахмурилась и некоторое время смотрела прямо перед собой, теребя пальцами кожаный шнурок в волосах. А потом резким движением закинула косу за спину и заявила: — Не важно, кто придумал это, не важно как это произошло, но я полюбила Робина с первого взгляда и по-настоящему! А он меня… «До любви вы с ним не дошли. У нее другая основа. Но сейчас речь не об этом. Помнишь, что случилось в лесу? Ты все же поехала в монастырь, не осталась в Шервуде, как Локсли тебе предлагал. Не важно, как ты себе это объяснила, какие мотивы у тебя были так поступить, но факт остается фактом — в Шервуде ты тогда не осталась». — Но я туда вернулась. И я жила там с Робином, я умерла ради него! «Не вернулась и даже не пришла. Тебя оставили в Шервуде на правах подруги моего сына. А твое "умерла" произошло не ради него, а из-за него. Это не одно и тоже, и ты прекрасно это знаешь. Но так и не ответила на вопрос, для чего ты сама здесь?» — Ответила. Это ради него. И для него. «Его тут не было почти год и до недавнего момента ты была уверена, что он мертв». — Ради его дела! «Почему не осталась тогда и не продолжила это "его дело", ну хотя бы попыталась? Почему ты вернулась, когда в лес пришел Роберт?» — Я сохранила меч Робина! «Как светлый образ сказки вашей с ним любви? Но это меч моего сына, а не Робина Локсли. И ты уверена, что сейчас не обманываешь сама себя? Это самое страшное, что может произойти с человеком». — Я пришла к тебе за советом, Хэрн, а не за … «Ты пришла ко мне не за советом, а что бы я тебя успокоил и сказал, что все будет по прежнему. Но я не могу этого сделать, потому что так не будет. Твоя душа в смятении потому, что ты не получила желаемое, а это совсем не то, что у тебя сейчас есть. Так что это на самом деле?» — Ради него! Я же сказала! «Нет, не ради него. Время все расставлять по своим местам, но у тебя еще есть возможность получить то, что ты хотела. Не упусти ее. Сначала ты рассчитывала получить желаемое через Робина Локсли, как моего сына и Человека в Капюшоне, потом — через Роберта Хантингтона. Но это не в их власти. Ни тот ни другой не могут дать тебе этого». — Но… Робин сделал это! «Нет. Иначе бы ты тут не стояла. Говорю тебе еще раз — это не в его власти. Ни как моего сына, ни как Робина в Капюшоне, и тем более просто Робина Локсли. Никогда не было. Загляни в себя и ответь себе честно: что ты хотела получить, ради чего ты здесь?» — Свобода. Я хотела быть свободной и здесь я свободна. «Тогда при чем тут он?» — Но он дал мне ее! «Так сказать, женившись на тебе как просто Робин Локсли? Чтобы ты принадлежала только ему и следовала бы за ним, как его жена и все, что он хотел от тебя еще?» — Что я для тебя? — Все! — Жена, кухарка, нянька? Марион поежилась, а Хэрн продолжал: «Так свобода и принадлежность имеют мало общего друг с другом. К тому же для всех ты не жена просто Робина Локсли, не его семья, ты — подруга Человека в Капюшоне, моего Сына, Избранного. А это требует определенного поведения и действий. И оно никогда не зависело от отношения к тебе просто Робина Локсли или твоего к нему — это роль, которую ты обязана выполнять. И что от тебя потребуется, то ты и должна делать. И где тут свобода? И твоя роль подруги Сына Хэрна и Человека в капюшоне все еще при тебе. Как она была при тебе, когда ты осталась с ним в Ноттингеме, а остальные его покинули. Как она была при тебе, когда моего сына околдовала ведьма. И после этого. Она была при тебе, когда мой сын приказал тебе унести и спрятать Альбион. И когда ты отдала меч Роберту Хантингтону и осталась в Шервуде, ты снова была Подругой Сына Хэрна и Человека в Капюшоне. Все эти разы ты прекрасно сыграла свою роль. В чем проблема сейчас?» — Но у меня была любовь Робина! Его страсть и желание! «Не путай эти понятия. Любовь человека по имени Робин у тебя и сейчас есть — это Роберт Хантингтон. Но мой сын теперь опять Робин Локсли, а вообще-то он Роберт Локсли. И как женщина, которую можно желать, ты ему вполне подходишь. К тому же свое желание со страстью он тебе не один раз продемонстрировал уже после своего возвращения. Что тебя не устраивает?» Марион посмотрела на Робина и вспомнила их последнее соитие. Его глаза горят в полумраке, но вот видит ли он ее — она не уверена… И глухой рык при каждом толчке, как у зверя… И запах. Он теперь другой, не такой как раньше, когда она вдыхала его и сходила с ума от желания. Теперь он будоражит в ней другие чувства и это скорее… страх. Какое у ее Робина оказывается тяжелое тело, и какие жесткие и грубые волосы на нем. Раньше у него была мягкой даже щетина, но сейчас его поросль царапает ей кожу так, что это больно. Но еще больнее, когда он вжимает ее в их импровизированное ложе и резко двигается в ней в каком-то одному ему ведомом и подходящем ритме, таком же диком, как его глаза сейчас. Она запрокидывает голову, чтобы не видеть. И чтобы удержать слезы в тоске по прежним ощущениям сладости пульсирующего жара где-то в глубине, которые больше не приходят. Сейчас там только тягучая боль — его орган слишком глубоко проникает в нее, его там слишком много и у нее только одно желание: чтобы это все поскорее закончилось. Его семя словно обжигает ее изнутри и она зажмуривается, прикусив губу… — Я не соглашалась на… такое проявление его страсти. «Такое — это какое? Оно какое есть». — Раньше он был… «Не важно, каким он был раньше. Ты тоже изменилась, как я тебе уже сказал. Это не хорошо и не плохо, это данность. К тому же, никто не обещал, что любить тебя и при этом зваться моим сыном и Человеком в капюшоне будет один и тот же человек. Вообще никто не гарантировал тебе именно что любви, да и вообще чувств». — Этого быть не может! Я не верю! «От твоей так называемой "веры" и "неверия" положение вещей не изменится. Оно такое, какое есть. Но если ты пришла в Шервуд именно за свободой, то к свободе прилагается выбор. Вот и выбирай: ты для всех и дальше играешь свою роль, или тебе нужна свобода быть собой? Иногда это совпадает, или все уверены, что это так. Если ты считаешь, что в вашем случае было как раз совпадение, так вынужден тебя огорчить». Марион внимательно посмотрела на Хэрна и увидела как сквозь сморщенное лицо старика проступает нечто, чего она никогда раньше не видела, И она поняла, что не видела она этого и многого другого тоже, не потому что там не было, а потому что это ей не показывали… А чего-то она и сама старалась не замечать изо всех сил. И что в ее Робине сейчас тоже живет нечто подобное. Но самое ужасное — он уже давно перестал быть ее Робином, да и был ли? От того человека, которого знала и любила лично она, сейчас практически ничего не осталось, и Марион невольно спрашивала себя, а знала ли она его вообще или только так думала? «Самайн приближается. Время правды». — А Роберт?.. Он пришел в Шервуд, потому что полюбил меня? «Ты опять спросила не про то, что хотела узнать». — Я устала от твоих загадок, Хэрн. Я не могу так больше… Хэрн молчал и смотрел на нее. Она тяжело вздохнула, поняв, что вряд ли дождется ответа, и уже хотела уйти, когда услышала: «Хорошо, но тебе решать, что делать с этим знанием». — Так говори. «Ты как Марион Лифорд и он как Роберт Хантингтон, то есть вы с ним — это вообще не вопрос любви. И даже не вопрос времени. Это вопрос судьбы. То, что он был моим сыном и Человеком в Капюшоне здесь не при чем и значения не имеет. То, что ты была когда-то и снова стала подругой другого моего сына — тоже. У этого… — Хэрн кивнул на лежащего на полу Робина, — вообще свой путь и это давно уже не вопрос судьбы». — Но что может быть сильнее судьбы? Только любовь! «Воля богов, — как малому ребенку пояснил ей Хэрн. — Поэтому он стал моим Сыном, и его предназначение — делать то, что он должен… Таков его путь». — Выходит это твоей волей он… умер? Хэрн ответил не сразу. «То, что с ним произошло тогда, рано или поздно должно было случиться, как и случившееся с тобой. Таковы бывают последствия поступков». — Тогда почему ты не воскресил его сразу как меня? Со мной же ты сотворил чудо! «Нет. Я не воскрешал ни тебя, ни его. Вы оба не проходили через настоящую смерть». Она почувствовала, как у нее на голове шевелятся волосы. — Как это? «Мой Сын в самом деле мог по настоящему умереть, но в дело вмешался Беллем и своим колдовством не позволил его физическому телу, несмотря на все полученные раны, потерять связь с энергией земли. Для своих целей, конечно же, но тем не менее. А что касается тебя… что ты помнишь из того, что происходило с тобой?» Марион задумалась. Тогда, в кромлехе Девяти Дев, она на самом деле считала, что умерла, потому что ее рана была смертельной. Робин тоже считал, что она умерла, и все остальные подумали точно так же. А почему, собственно, они все тогда так подумали? Раньше эта мысль ей в голову почему-то не приходила. «Это я решил, что вы должны были подумать и что должно было остаться в вашем сознании. И в каком виде. Для всех присутствующих тогда, а значит и для всех остальных в округе, я совершил чудо, сравнимое только с чудесами в христианской вере. Но я тебя исцелил, использовав для этого и силы земли, которые она мне дала для этого, и все свои собственные — мне пришлось восстанавливать аж до Остары. Все только ради того, чтобы затянулась твоя рана и ты снова стала здоровой. Но именно исцелил, а не воскресил — это разные вещи. Как видимость и действительность». Марион вдруг отчетливо вспомнила, как она тогда провалилась куда-то в темноту и через миг открыла глаза. И вдруг поняла, что боли нет и все снова в порядке. Тогда она просто встала и пошла к Робину. Так это было что-то вроде очень глубокого обморока? «Ну, примерно,» — хмыкнул Хэрн в ответ. Некоторое время Марион в ужасе молча смотрела на него, потом перевела взгляд на скорчившееся на полу тело его Сына. И вдруг почувствовала, что не может здесь больше оставаться. Она запахнулась в плащ и вышла из пещеры. В лагере у костра они с Робином поняли друг друга без слов.

***

— Я поживу до весны в Кирклисе, а потом посмотрю, что дальше делать. Не то чтобы Робин удивился ее решению, его больше смутило место, которое она выбрала для себя. — Почему туда? — А куда мне еще пойти? В Лифорд? Отец умер. — Ну, в маноре тебе сейчас лучше не появляться не только поэтому… Но Кирклис? Он далеко и если понадобится помощь… Выбери что-нибудь поближе. — Чтобы до меня легче добрался шериф? — Сам не посмеет, а дозволения короля у него на это нет. Но если будет, то и в Кирклисе тебя не защитят. К тому же там в округе спрятаться негде, особенно зимой, а тут спрыгнул со стены — и ищи-свищи. — Тогда Кингс-Мид. — Хорошая мысль. Я провожу тебя. Она согласилась и они поехали только вдвоём, и почти весь путь проделали в молчании. Прощаясь под стенами монастыря они по глазам друг друга поняли, что оба вспомнили и подумали про одно и тоже. Итак, все повторилось, но в этот раз не было ни нежно-страстного поцелуя, ни тяжелых вздохов, ни тоскливых взглядов. Робин слегка поклонился и поцеловал ее руку на прощанье, а Марион куталась в плащ и всего лишь кивнула. И вошла в ворота не оглядываясь. Они с тяжелым грохотом закрылись за ней, а Робин вдруг почувствовал облегчение и понял, что его душа успокоилась наконец. Почти.