Цикл "Игрушки богов". Часть 1. Призрак

Теперь, когда Робин все вспомнил и начал сопоставлять одно с другим, многое встало на свои места. И пришло понимание, что с самого начала их — его самого, Марион и… да, Гая тоже! — использовали, и каждого для своих целей. И вместе, и порознь, и попеременно. А Гая еще и сам Робин. С Беллемом в этом случае все было более менее понятно, а вот от Хэрна он такого не ожидал. Но, как не крути, а Рогатый все-таки не только использовал его, он… только при воспоминании о обстоятельствах вокруг «воскрешения» Марион Робин непроизвольно содрогнулся. И обряд этот странный с ним, скорее всего, был тоже не просто так совершен… Защищая своего сына от воздействия темного колдовства в будущем, Хэрн неразрывно связал Робина с лесом и тем духом. Вот и объяснение «странностям». Но все равно было непонятно, кто же он стал такой, ясно только, что человек он теперь… не целиком. Впрочем, этот вопрос почему-то не представлял для Робина такой важности. Уже не представлял. Наверное потому, что пришло понимание: прежним уже не стать — да и не надо. Гораздо больше Робин хотел выяснить, почему Гай оказался единственным, кто в тех обстоятельствах был «открыт»… вернее, «открылся». Вряд ли норманн понимал, что именно происходило, и уж тем более не рассчитывал на… такой эффект. И, судя по всему, Хэрн тоже, не говоря уже о самом Робине. Но как же все это получилось? Отец сказал, что он сам должен понять, только, кажется, здорово переоценил способности своего сына. Если предположить, что дело в самом Гае Гизборне? В «прошлой» своей жизни Робину почему-то казалось очень забавным оставлять его в дураках. Было так легко отвлечь внимание рыцаря и стащить что-то у него буквально из под носа или сделать что-нибудь еще в этом роде. И так приятно и весело наблюдать за последствиями из безопасного места. Сейчас от этих воспоминаний мутило. Но тогда же Робин начал замечать одну особенность: отвлечь Гизборна можно только по мелочам и ненадолго. Да этого обычно и хватало, чтобы получить свою выгоду. Но вместе с такой… неустойчивостью что ли? Гай обладал просто феноменальным постоянством в вопросах главного направления и цели. Да, путь его мог быть дерганым и хаотичным, но вот какой парадокс: он всегда возвращался к оставленному и продолжал в выбранном направлении, а при надобности мог начать все заново. «Гизборн, ты никогда не сдаешься?» Причем таких попыток в каждом случае было не меньше, а то и больше десятка. Сам бы Робин бросил после третьей, да в большинстве случаев ему все удавалось с первого раза, и другие ему были не нужны, но, когда они были нужны, дело обстояло именно так. До недавнего времени Робин списывал эту особенность на редкостное упрямство рыцаря, но оно ли это было? Хотя оного там тоже столько, что смилуйся Хэрн! И если бы не эта особенность Гая Гизборна, как раз вкупе с упрямством… Робин даже додумывать эту мысль не стал — содрогнулся. И то, что они враги, Гаю ничуть не помешало. Робину, впрочем тоже. Или их связывало что-то кроме? Почти все время Робин думал, что у них… ага, с Гаем — вражда, а с Марион — любовь. Но это то, что лежало на поверхности, внутри все оказалось несколько сложнее. В случае Марион Робин вообще никак не задумывался на чем же основываются их… а ведь это даже были не отношения, а скорее связь. А если бы такое случилось, то посчитал бы что любит впервые в жизни истинной любовью! Для него это чувство было настолько огромным и всепоглощающим, таким феерическим и волшебным, что… Оно просто не могло не быть настоящим! А оказалось всего лишь искусно наведенной иллюзией. И если бы это сказал ему кто-нибудь другой, а не Хэрн, то Робин в жизни не поверил бы. Но почему тогда все не развалилось достаточно быстро? Да потому что остальное, построенное на этой иллюзии и вокруг нее, было как раз очень реальным! И для слишком многих. Их с Марион «отношения» — тоже. И если бы только для них самих! Это было бы еще пол беды, но у них с Марион оказалось слишком много… в общем, насчет волшебной сказки, которую хотят видеть другие, Хэрн был прав абсолютно. И — если подумать хорошо — ту прекрасную картинку он и создал. А крутилось все вокруг его, Робина Локсли, геройства, и восхищения и преклонения Марион перед ним. Короче, ее соответствия ему. А она, находясь рядом, словно получала часть этой его силы, удачи, свободы, в чем-то даже божественности… Но только истинную природу этой «божественности», силы и удачи не понимали тогда они оба. Или понимали не до конца. Еще одна причина, удерживающая их вместе, состояла в обоюдном удовольствии от общения друг с другом, но только сейчас Робин начал понимать, что общения немного специфического — флирта и соитий. Но чувствовал, что и то и другое было скорее игрой, которая им обоим безумно нравилась. И демонстрировать это на публику тоже нравилось. Они все это время жили, если так можно выразиться, взаймы у жизни. И на зависть всем… а почему бы, собственно, нет? Прятаться по углам и скрывать свое — удел крыс, а они практически боги. Он — Сын Хэрна, Рогатого бога, а Марион — его избранница и возлюбленная. Они живут и любят прямо здесь и сейчас, потому что хотят и могут! Потому что… и тут до него вдруг дошло, что им всего лишь позволяли так думать и делать. И то — до определенного момента. И люди тут не при чем. Так что про свободу с учетом всего этого лучше вообще не заикаться. А сейчас Робин не мог, положа руку на сердце, поклясться, что полюбил бы Марион без вмешательства того колдовства. Это могло случиться, а могло и нет — у обоих вариантов были одинаковые шансы. Но как это было бы, если? Почему-то он был совсем не уверен, что столь же ярко и красочно. Да и за что бы он ее полюбил? Вот ее саму. Да, она молода, красива и соблазнительна, но вокруг столько женщин не хуже. Причем тоже благородного происхождения. Да, у нее быстрый ум и храброе сердце, и она поддерживала его идею, следовала за ним везде и им было хорошо друг с другом в минуты соитий, но… в этом ли дело? Не обладай она всеми этими достоинствами и определенным типом внешности или обладай заместо них какими-то другими, так ли это важно именно для любви? Любят не то чтобы за, даже скорее вопреки… Робин знал только, что сейчас ему уже не важно, какими достоинствами она обладает, а какими нет, потому что он не сможет ее полюбить и даже воспоминания об их соитиях — так называемом личном — не затрагивали ничего внутри. И все чаще Робин возвращался в памяти к личному в гораздо большей степени — тому времени, когда он был «призраком». И странному поцелую с совсем другим человеком. Там, в пещере Хэрна… «Для тебя, Гай, это была просто попытка спровоцировать меня перестать "притворяться", а захотел бы ты сам пойти дальше? Нет, ты не пошел бы на это никогда и не позволил бы такое в свою сторону. Даже оскорбился… особенно если бы тебе это предложил я». А Робин предложил бы. Не смотря ни на что предложил бы, потому что хотел и далеко не только тело. Да и тогда он не отказался бы, прояви Гай желание… И своему собственному вожделению, со временем только окрепшему, почему-то не удивлялся ни капли, словно оно и уже давно было частью его самого. Но оставалось неясным: как привлечь рыцаря? Заигрывать и флиртовать с ним лучше даже не начинать, причем что мужчине, что женщине (ага, ведьму элсдонскую вспомни!), а значит — про привычные приемы выражения такого интереса и желания можно забыть сразу. Да, если честно, то Робину самому стали вдруг претить все эти игры и ужимки. Вот как отрезало. Что раньше нравилось или думал, что нравилось, теперь… не вызывало прежнего воодушевления. Да если честно, вообще никакого не вызывало. Но что тогда остается? Прямолинейно заявить в лоб? Таким способом с Гаем можно добиться только желания четвертовать предложившего, а вовсе не соития и тем более не… чего-то большего. А именно на это большее и рассчитывал Робин. «Но запретить мне мечтать об этом, мой гордый рыцарь, не в твоей власти… Ни в чьей власти». А ведь Гай его по собственной воле поцеловал, значит?.. Да ничего это не значит! Сам вот сколько с Марион целовался и не только, по собственной воле и желанию и… Нет, ничего это все не значит! И все-таки… Ведь и Робин приблизился к нему сам, и Гай его не оттолкнул, и тоже сам. Хотел бы — оттолкнул, а не хотел бы — не подошел бы. И это даже без учета всего дальнейшего… и поцелуя в том числе! Нет, точно есть нечто, уже давно живущее в них обоих! Или между ними. И образовалось оно еще до того как… И не по чьему-то велению и хотению или посредством колдовства, а скорее вопреки всему этому, то есть само по себе. Вот про это скорее всего Хэрн и говорил. А значит?.. Это значит, что Гая во что бы то ни стало надо найти, и для начала поблагодарить горделивого нормана за помощь. Начать можно и с малого. Только где он сейчас, гордец этот? Надежда выяснить что-то о нем в Керклисе не оправдалась. Аббатиса разговаривала с Робином, стоя на лестнице в клауструм и кутаясь в накидку, потому что он отказался заходить внутрь. Ему даже во дворе было… неприятно. — Это вы хотели видеть леди Гизборн? — Да, — тяжело вздохнул он, ясно поняв в эту минуту, что приехал напрасно. Теперь надо вежливо расстаться, не вызывая лишних подозрений. — Зачем? — Я разыскиваю… Гая Гизборна, ее сына, и думал, что она знает, где он. — Сэр Гай — помощник шерифа Роберта де Рено, скорее всего, он сейчас на службе. — Он ушел с этой службы, миледи, и в Ноттингеме не знают, где он сейчас. Я рассчитывал выяснить это у его матери. — Но зачем он вам? — Почему вы интересуетесь? — Ответьте сначала на мой вопрос. — Я должен кое-что ему передать. — Оставьте это здесь. — К сожалению, я не могу это сделать, это не вещь, а послание, которое я должен передать ему лично, — и соврал для избежания дальнейших вопросов на эту тему: — Таково распоряжение моего господина, я не могу его нарушить, потому что дал слово. — В таком случае я ничем не могу вам помочь: леди Гизборн умерла прошлым летом, и с тех пор сэр Гай не появлялся здесь и я ничего о нем не слышала. — Прискорбно. Спасибо и на этом… — Но если он вдруг появится, я сообщу ему, что его разыскивает… как имя вашего лорда? А вот теперь пора попрощаться и срочно: — Мне не велено разглашать. И мне лучше продолжить свои поиски, так что вынужден откланяться. Он слегка поклонился и хотел было уже уйти, как она сказала вдруг: — Мне кажется, я вас знаю. — Вряд ли, миледи. До этого момента я не имел чести быть представленным вам. — И все-таки я вас где-то видела. — Несколько лет назад я был в свите одной благородную леди, которая приехала сюда… Некоторое время аббатиса молчала, возможно вспоминая, а потом пробормотала: — Да… скорее всего тогда, — и добавила: — Я не смогла вам помочь, могу лишь благословить и пожелать удачи. — Спасибо, миледи, удача мне определенно не помешает. И не дожидаясь благословения поспешил прочь как можно скорее. Он возвращался обратно в Шервуд с тяжелым сердцем. Придержал лошадь на вершине холма и некоторое время смотрел на открывшуюся ему долину. Солнце уже клонилось к закату, еще пара часов — и на эти пустоши опустятся холодные зимние сумерки. Наверное, нужно найти где-то ночлег, но Робин хотел как можно скорее вернуться домой. Прежде чем продолжить свой путь он еще раз окинул взглядом довольно мрачноватый пейзаж и закрыл глаза. В памяти всплыло лицо Гая, когда видел его в по… в предпоследний раз. И снова смотрел в эти странные прозрачные глаза и ощущал на своих губах вкус яблок. Сердце тоскливо заныло. «Где ты?» И «увидел» вдруг, как всадник на черной лошади остановился перед темной кромкой зимнего леса… а потом видение ушло. Робин глубоко вдохнул сырой воздух и открыл глаза. Он не знал, что ему делать дальше и что предпринять, но оставлять поиски он не собирался ни при каких обстоятельствах. Не после всего. Уже в Шервуде, немного успокоившись, и, наконец, выспавшись без изматывающих кошмаров, он вспомнил, что есть еще один человек, который предположительно мог знать, куда уехал Гай. Только как выцарапать желанный ответ из Хьюго де Рено, если он там вообще есть? В попытке это сделать все пошло наперекосяк. На дороге в монастырь вместе с аббатом попался еще и шериф, и вот эту рожу Робин видеть не хотел вовсе. И разозлился. Но он еще не привык, что его сильные эмоции и особенно такие, могут быть весьма… осязаемыми. И их надо как-то сдерживать, только в этот раз он напрочь об этом забыл. В результате лошадь шерифа испугалась до полусмерти и встала на дыбы, сбросив всадника. И пока шериф валялся на дороге и орал, словно его черти на части рвут, его охрана при виде Робина и его людей тут же бросилась врассыпную. А вот церковник продемонстрировал изрядную воинственность и храбрость вместе с семейной преданностью, которую Робин от него не ожидал. Он знал, конечно, что братья де Рено несмотря на все склоки и разногласия поддерживают друг друга, но все равно не рассчитывал, что аббат вытащит меч и заявит, что к его брату они подойдут только через его, Хьюго де Рено, труп. Трупы братьев Робину были не нужны ни даром ни с приплатой — он хотел знать, где Гай Гизборн. К великому сожалению, аббат не знал, в чем даже поклялся именем девы Марии на своем собственном кресте. И Робин понял, что искать надо как-то по-другому.