Цикл "Игрушки богов". Часть 1. Призрак

Робин смотрел, как потихоньку загорается в очаге огромное полено, которое он собственноручно притащил на днях в пещеру своего отца. Смотрел и думал: как хорошо, что все его люди отправились в Уикэм, рассчитывая повеселиться в компании с тамошними жителями. Откровенно говоря, Робину не хотелось видеть ни тех, ни других, вот он и увильнул от гостевания в деревне, сославшись на то, что нужен отцу. Вдруг он услышал в голове голос Хэрна: «Ну, ты принял, наконец, решение?» «Да, принял…» Робин прекрасно понимал, о чем спрашивает его отец, и подумал, что решил все еще на Самайн, но… «Но это ничего не меняет…» «Почему ты сделал такой вывод?» Робин не знал как ответить, а Рогатый тем временем усмехнулся и добавил: «Так чтобы кто-то куда-то или к кому-то пришел, его, поди, позвать надо. Тебе так не кажется? А в его случае иначе и не получится». «Вот с ним может не сработать вообще ничего». «Ты еще не пробовал». «Но… как? И даже не знаю где он». «А это выбираешь ты, но если он придет на твой зов, то шанс у тебя есть. И совершенно не важно где он, потому что сейчас не услышать тебя он не сможет — тринадцать ночей Йоля. В каком-то смысле все смешалось, и нет ни границ, ни времени, все равны и ни у кого нет прав ни на вражду, ни на дружбу, ни на любовь, ни на ненависть, когда ткется новая реальность для всех миров. Вот твоя единственная возможность в этом году сделать все самым наилучшим образом. И для себя как человека и как нечеловека. Потом будет в разы сложнее и тяжелее». «Куда уж дальше? Но он не придет, я знаю. И тем более не пойдет на… то, что я хочу ему предложить». «Ты его еще не звал. Его и ты. Или ты и его, это уж как тебе больше нравится». «А если он не ответит?» «Значит, все еще решает, что ему делать и как дальше жить. И с кем. Все это время, вы оба всего лишь крутитесь вокруг принятия решения. Да, до сих пор. Но только не вздумай мешать ему. Так уже было, помнишь?» «А?..» «Вот и не совершай прежней ошибки». Робин ничего не ответил, но он догадался, про что сказал ему отец, и попытался вспомнить произошедшее в тот далекий день. История с евреями… По поводу того, что лежало на поверхности, и своих действий Робин почему-то был абсолютно уверен тогда, что другого там нет и быть не может. Но что если до дна там было далеко и он что-то упустил? Толстое полено выпустило сноп искр. Робин проследил как они потухли в воздухе, тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Он даже не заметил как погрузился в дрему. Они снова стояли там, на лесной тропе, в нескольких шагах друг от друга. Но мечи были опущены… «Ты хотел уехать, но… куда? И… зачем?» «Подальше». «От… чего, Гай? Или от кого?» «А как ты думаешь?» «Но почему ты выбрал… эту… то есть, ее? Она же… она бы никогда не смогла полюбить тебя!» «Мне это не важно, я хотел начать новую жизнь… хотя бы и с ней. Сейчас тоже». «Но сейчас… с кем?» Молчание. Робин почти без надежды на ответ произнес — ему просто надо было это сказать: «Я тогда… ошибся. Мне следовало… поступить по-другому». «Что, все-таки повесить?» «Ох, нет, конечно! Ты, что, рехнулся? То есть, это я с ума еще не сошел». «А похоже, что мы оба. Но это все уже не важно». «Нет, важно! Мне тогда следовало не мешать тебе уехать, но я…» И тут Робин вздрогнул и открыл глаза, а в голове раздалось ворчливое: «Сны тебе не помогут». Он вздохнул и покосился на отца. Рогатый помешивал что-то в котелке на жаровне и бурчал себе под нос, наверное, заклинание. «Ты его еще не звал и ничего ему не предлагал, а он ни твоего зова, ни твоего предложения еще не слышал. Неужели это так сложно понять?» «Но как его позвать?» «Думай. В эти дни не услышать тебя он не сможет». Отец ушел, а Робин еще раз тяжело вздохнул. Да понял он уже и что сны не помогут, и про все остальное… Но другого способа, кроме связи снов у него как не было, так и нет. Найдет ли он его? «Как же тебя позвать, мой гордый рыцарь, чтобы ты ответил? Чем приманить, чтобы ты вернулся? Сможешь ли ты принять мою нечеловеческую часть?» А если нет? Однако, несколько дней спустя Робин вдруг ясно понял, что он должен делать и как. Осталось только выяснить одну деталь: «Отец, где ты проводил надо мной обряд? В Круге Рианнон?» «Нет, а почему ты так решил?» «Но это же… Там ты оживил Марион. Это… место силы. Я думал, что и со мной ты…» «Нет, все гораздо проще: где я — там и сила, а где сила — там и место. Поэтому где мне удобнее, там и делаю. А ты в этом суть тоже самое. Понятно?» Робин замер на миг, осознавая услышанное, а потом сорвался с места со скоростью перепуганного оленя. Хэрн вслед своему сыну только усмехнулся, но тому было не до этого. Упускать такую возможность безвременья и безграничная, а также свое право всем этим воспользоваться, он просто не мог. Тем более, что времени у него и в самом деле осталось очень немного. Он стоял там на берегу озера и смотрел, как заходит солнце и на Шервуд опускаются сумерки. Сейчас… Острое лезвие кинжала коснулось кожи на запястье и на снег упало несколько капель крови. Нечто «спросило» кто он и зачем здесь в кругу огней? А Робин вдруг понял, что его человеческое имя, которое он хотел назвать, но вовремя прикусил язык, тут не причем. Должно быть что-то не зависящее от имени… Ведь когда Хэрн назвал его Человеком в Капюшоне… — Я — Сын Хэрна! Я хочу позвать человека, которого зовут Гизборн… Гай… И опять возникло ощущение, что человеческое имя тут не при чем! И перед глазами понеслись воспоминания прошлого. Почти все, что было до «смерти», Робин отмел тут же, потому что он звал не врага и не хотел сам быть врагом. Он звал того, кто нашел в себе силы сделать… Дальше воспоминания слиплись в один сплошной ком: — Тебя нет, Локсли. Ты умер. — Для тебя это что-то меняет? А рядом с ним оказалось так тепло и безопасно… — Локсли, при чем тут ты? Зачем ты приходишь? Что тебе нужно? — Ты все время зовешь меня Локсли, словно тебе невыносимо произнести мое имя. — Нет, это не так… Робин. — Нет, я не ошибся! И ты умеешь искать, Гай. Более того — ты единственный кому нужна правда. Рыцарь не верил ни единому слову, но искал все равно, и его ничем было не остановить… — Мне надо поговорить с Хэрном на счет тебя. — Не надо, Гай… не выйдет… — Вот пусть сам скажет, выйдет или нет… Сколько раз Робин смеялся над шутками своих друзей, что норманн страшится как черт ладана всего непонятного и особенно чего-то потустороннего или колдовства. Даже малейшего намека на это… А что получилось на самом деле? На земле бьется в судорогах тело, и в этот момент Робин вдруг понимает, что все когда-либо сказанные слова могут не значить ровным счетом ничего. То есть вообще! И главное — никогда не было там, где все привыкли про это думать… — Робин, так дальше продолжаться не может, мне нужна твоя помощь… вспомни, кому ты мог так наступить на хвост, что тебя отловили для мести… даже при таких обстоятельствах? — Из-за Беллема и его ведьмы я чуть не предал мою семью. — Ради которой ты так старался, а тебя потом забыли… Так мог сказать только человек, переживший предательство своей. — Куда ты его повезешь? К семье? Да он сам был этой семьей в тот момент. И не только в тот. Настоящей семьей… — Помнишь меня, Локсли?.. Что они с тобой сделали? — Ты думаешь я притворяюсь?.. Ты думаешь от этого я оскорблюсь и «очнусь» ради мести? Это не оскорбление… И опять этот поцелуй переворачивал все внутри, а чужое тепло окутывало и отгоняло боль… — Останься, прошу, мне так холодно… И я хочу увидеть тебя, когда проснусь… Вот кого Робин звал вернуться и так вышло, что у этого человека нет иного имени, только — Гай Гизборн, и по-другому его позвать не получится. «Почему ты его зовешь?» Зовет, потому что… Этот человек дорог ему, как никто другой, и его общество Робин научился ценить за все это время и предпочел бы любому другому. Это его компании хватило бы в любых обстоятельствах и навсегда. Потому что этому человеку оказался ценен и нужен сам Робин. Этот человек помнил про него. Остальные его не забыли, а он помнил. По странному капризу судьбы Гай стал свидетелем его слабости и беспомощности, и не воспользовался ею, он просто принял это как часть самого Робина, неотъемлемую часть. Оборотную сторону силы. И дело не в физической слабости, которая бывает у всех, когда болен или ранен. Где-то в глубине себя, Робин чувствовал все это уже давно, как и чувствовал, что всем остальным эту оборотную сторону показывать нельзя. Даже самым близким, вернее тем кого Робин такими считал. Даже самому себе. И жил с иллюзией любви — своей собственной и что его любят просто так. Жил с иллюзией собственной силы и превосходства, только вот над чем или кем? С иллюзией значимости и важности… для кого? И с иллюзией только Хэрн знает чего еще! Гай оказался самой большой его иллюзией, но с этим человеком был шанс, что он, возможно, примет и нечеловеческую часть Робина. Гарантий, правда, не было, но существуют ли вообще какие-либо гарантии хоть в чем-то? Последнее время было слишком много подтверждений как раз обратному. «Ты его любишь?» Робин в ужасе понимал, что боится ответить, потому что чувство, которое он испытывает к Гаю может быть не подходящим… А значит позвать не получится! К стыду своему он вынужден был признать, что не знает что такое любовь и как понять, что это она… Один раз он уже очень серьезно обманулся на этот счет, приняв искусно наведенную иллюзию за истинное чувство, и ошибиться второй раз означало… Додумать мысль Робин не смог, зато понял, что ему уже давно не нужно как у него было. После всего произошедшего, его желания и сами чувства очень изменились и оказались… Да и нечеловеческая часть проявилась настолько явственно и странно, что для его людей, в том числе и Марион, это оказалось слишком. Для нее — особенно, и изменившегося его она принять не смогла. Робин ее в этом не винил, и они тогда просто отпустили друг друга, хотя это следовало сделать уже давно… Робин так и не смог ответить, а видимо должен был. То нечто, которое задало этот страшный вопрос, такого пренебрежения терпеть не стало и Робин тут же это понял, почувствовав на себе. Внутри внезапно все сжалось, и он словно полетел куда-то в ледяную бездну и жуткую боль. Он кричал, потому что не мог выдержать, пока на него обрушилась темнота и тишина. Когда он наконец пришел в себя и открыл глаза, то тишины не было — Робин слышал как колотится о ребра собственное сердце и стучит кровь в висках. И темнота была уже другой — над ним был бархат ночного зимнего неба с россыпью звезд… А еще жуткий, пробирающий до костей холод и собственная мысль: «Что теперь?» Шум в ушах сменился звуком потрескивания поленьев в огне… и голосом Хэрна: «Теперь жди». До пещеры было всего-то десятка два ярдов, но Робин их еле одолел, и его трясло как в лихорадке. Он глотнул горячего варева из кружки, оставленной для него Хэрном, дотащился до своего ложа из шкур, завернулся в одеяло и уставился на огонь. Хорошо, он подождет… если бы только знать как долго? «Ответ не приходит сразу. Нужно время. И терпение». Робин вздохнул. С Гаем даже по менее значительным вопросам всегда нужна была настоящая прорва и того, и другого. И невольно подумал, что тот бы на такое заявление непременно ответил, мол, кто бы говорил… Сам же он чувствовал себя вымотанным до предела. Плотнее закутавшись в волчий мех, Робин прикрыл глаза. Снаружи заканчивалась Ночь Судьбы, а тут в очаге догорало Йольское полено. Когда всходило солнце нового дня, Сын Хэрна уже крепко спал. А когда проснулся, не обнаружил своего капюшона, хотя прекрасно помнил, что не снимал его. Он обыскал всю пещеру и весь берег озера в том месте, где ночью горели костры. Но ничего не нашел, и куда делся его худ, так и осталось для Робина загадкой. Через неделю у капища он наткнулся на Эдварда из Уикэма, который как всегда пришел туда с подношением Рогатому. Вернее, это староста наткнулся на него и очень обрадовался встрече, тут же с большим воодушевлением поведав грандиозную для все округи новость: в аббатстве Святой Марии в Раффорде скончался шериф Ноттингемский. Как раз в тринадцатую ночь Йоля этого упыря хватил удар, и он откинул свои дьявольские копыта. «Чем тебе не ответ?» — усмехнулось в глубине леса. Эдвард тем временем внимательно наблюдал за молчаливым и очень хмурым Робином, который сидел нахохлившись на толстом корне под дубом и смотрел перед собой. Староста не понимал, почему тот так равнодушен, но, тем не менее, рассказ продолжил, расписывая в подробностях, какое ликование вызвало сие известие в Уикэме и окрестных деревеньках. Но от «собеседника» ожидаемой реакции все не было, и Эдвард растерянно пробормотал: — Ты, кажется, и не рад вовсе… — А должен? — мрачно буркнул Робин, все также смотря перед собой, как в пустоту. — Но он же… сотворил с тобой такое! Это по его вине… — И поэтому вы решили, что я теперь должен радоваться его смерти — и не просто радоваться, а вам это продемонстрировать, да так что бы вы еще это ни с чем не спутали? — пробормотал Робин словно самому себе и вдруг резко повернулся и посмотрел прямо в глаза Эдварду. Сильный внезапный порыв ветра растрепал волосы Сына Хэрна. — А что еще я, по-вашему, должен? И кому? Может, вам? Эдвард из Уикэма шарахнулся назад, споткнулся, шмякнулся на снег и отполз на несколько шагов. Его лицо перекосило от ужаса. Он выставил вперед руку в попытке защититься от того, что видит. «Перестань пугать белок. Побочные эффекты тоже бывают и проявляются раньше основного». Робин Локсли отвернулся от Эдварда и, нахмурившись, посмотрел в чащу леса. «Предлагаешь мне этим довольствоваться? Мне оно и на Самайн не надо было, а теперь и подавно! Пусть вот они засунут себе этот эффект в… В общем, пусть давятся им сами сколько влезет! Мне нужен ОН! Живой и рядом со мной!» «Он не мог не услышать, я же говорил тебе. Теперь ты должен просто ждать». Еще один сильный порыв ветра стряхнул с веток изморозь. Когда староста проморгался от попавшей в глаза ледяной крупы, Робина Локсли уже не было. Как и подношения. И никаких следов на снегу, кроме своих собственных Эдвард не нашел.

***

Гай вздрогнул всем телом и открыл глаза. За окном завывал ветер. Странная сегодня ночь и вообще, и в частности. В эту ночь — за два дня перед зимним солнцестоянием — принято быть только в кругу семьи, поэтому Ранульф и отпустил его в Хантингтон, со словами «Езжай домой»… Ну что ж, вот он и дома. Спина ныла от неудобной позы — опять уснул сидя. Это становится дурацкой привычкой, но уж лучше так, чем пить… Хотя последнее время и не хотелось вовсе. Так… кубок за ужином, да и тот цедил чуть ли не весь вечер. Немного больше хотелось выпить, когда вспоминался Робин, и появлялось это «нечто»… Сегодня тоже, как раз по дороге в Хантингтон, он почувствовал это все довольно сильно. А теперь и сон приснился — их с Робином Локсли поединок на дороге, когда Гай первый раз решил уехать к Честеру. Они кружили и отражали удары друг друга, все было как тогда. Вот Локсли… то есть тогда еще Локсли, оттолкнул его и Гай вынужденно отступил на несколько шагов. В тот момент Скарлет подкрался со спины и приставил кинжал к горлу. Но не в этот раз. А Локсли, оставшийся стоять в нескольких ярдах, вдруг опустил меч и тихо сказал: — Она никогда не полюбит тебя, Гай. У него был такой взгляд, что стало очень не по себе, сердце заныло и вдруг он услышал собственный голос: — Мне не нужна ее любовь… — А что тебе нужно? — Новая жизнь. — Но она и это не сможет дать тебе! — и в голосе неприкрытая боль. — Тебе-то какое дело? Локсли хотел что-то еще сказать, но прикусил губу и опустил глаза… И тут Гай проснулся. Некоторое время слепо таращился на догорающие угли в камине, а потом потер лицо руками и решил перебраться в постель, чтобы назавтра не мучиться от боли в шее и спине — только этого не хватало. Нет, остаток ночи лучше провести в нормальной кровати, зря он что ли ей разжился? И даже двумя одеялами. Одно тут в маноре оставил, а другое в замке, там он все-таки ночевал чаще. А свой старый плащ повесил на кровать, как занавесь от посторонних глаз. Только все равно он там один спал. Да и не так часто — раз в неделю, а то и в две. Накрывшись одеялом чуть ли не с головой, он лежал и думал, что все-таки не чувствует себя в Хантингтоне как дома, хотя за делами следит и манор по мере своих скудных способностей все-таки обживает. Вот сундук себе завел — не все его одежде в седельных сумках на распорке для кольчуги висеть. Теперь надо как-то в сторону шпалеры думать, потому что две секиры, несколько арбалетов и стойка для пик и алебард — это хорошо и основательно, внушительно и практично, только уж слишком оружейную напоминает. Нет, надо что-то и для красоты устроить, а в этом случае мохнатой коровьей шкуры перед камином и двух волчьих по стенам может оказаться… слегка маловато. И без изящества к тому же. Да, наверное, правильно говорят — пуст дом без хозяйки. Или без семьи. Но если хорошо подумать и холодно рассудить, с учетом всего его, Гая Гизборна, прошлого и всяких прочих фактов и обстоятельств… В общем, есть у него семья, хоть и странная, и не здесь, но есть. Только у той «семьи» своя есть. И так лучше будет для всех. Уснуть снова он так и не смог — проворочался в постели бестолку, а с первыми лучами солнца отправился в замок, где его ждала уйма дел — до самой длинной ночи в году, главной ночи наступающего Йоля и бала у Честера, осталось два дня. Пока занимался делами и своими непосредственными обязанностями, думал про разное. В том числе, что на этом балу его официально представят именно как вассала графа, с официальным же вручением грамоты на поместье Хантингтон. Покуда Ранульф не афишировал все это вообще, то есть совсем. Зачем ему это надо было, Гай так и не понял, но по его просьбе тоже помалкивал, хотя этот самый документ уже давно лежал в его собственных бумагах, рядом с рыцарским свидетельством. В отведенном ему жилье в замке. Что конкретно из этого всего последует для него лично, кроме того, что Гай перестает быть межевым рыцарем, пока не совсем ясно. Нет, с одной стороны событие происходит эпохальней некуда, но с другой стороны ощущение внутри такое… Чего-то скрытого, ждущего своего часа, это чтобы не сказать выжидающего подходящего момента… И оно беспокоило — так наносят удар исподтишка. К тому же было все еще не ясно, кто искал его в Кирклисе, хотя теперь-то этот некто будет точно знать, где он. Хорошо это или плохо, было тоже непонятно. Немного утешало, что среди списка неместных гостей были все сплошь северные бароны. Потому что увидеть не просто знакомую рожу, а лично знакомую через предыдущее место службы, Гаю не хотелось. И он воистину вздохнул с облегчением, когда Роберт Хантингтон (вот ЭТОГО еще тут не хватало!) прислал Ранульфу письмо с длиннющим списком ну ничем не отменяемых причин почему не сможет приехать. И с еще более длинным и заковыристым потоком всяческих извинений по этому поводу. А так же заверениями, что будет исключительно счастлив видеть в гостях у себя в Нортгемптоне, короче, добро пожаловать в Хантингтон-холл любое время и все остальное в том же духе. Вот эту конкретную рожу Гай не хотел видеть в особенности и не при каких обстоятельствах, несмотря на то, что расстались они с Хантингтоном довольно… ну пусть будет спокойно. И даже можно сказать, что почти мирно. И понятно, что надо всеми силами избегать дальнейших встреч. Со своим прежним… кхм… начальством тоже. И дел с ними никаких не иметь вообще больше никогда, даже очень вынужденно. С обоими. А вот Роберт Хантингтон зачем-то к де Рено в Ноттингем ездил — сплетни об этом разнеслись быстро. Но о результате этой встречи ничего сказать было нельзя, потому что ее по сути не было: оказывается, на Самайн или около того шериф серьезно заболел и его брат забрал в аббатство под свое крылышко. В обитель святой Марии бывший Робин Гуд соваться не стал, впрочем его можно понять. Гай узнал эти подробности через третьи руки, как и то, что в Ноттингеме новым помощником шерифа теперь — и назначен не по прихоти и выбору де Рено, а королевским ордонансом — Хьюбер де Жискар. Знакомая, мать его, персона! Причем знакомая давно и очень нехорошим, а оное «нехорошее» было именно личного характера. Нет, с этим надутым гусем тоже лучше не общаться ни при каких обстоятельствах и ни по какому поводу — так нервы целее будут. Причем с обеих сторон, а кое у кого еще и шкура. И совсем не обязательно, что этим кем-то будет сам Гай. Только в голове крутилась мысль, как бы это все не коснулось напрямую Робина. От таких перспектив развития событий становилось очень тревожно… Несколько утешало только то, что Жискар сам по себе не сильно большой любитель проявлять инициативу и служебное рвение. И это мягко говоря. А припугнуть его потерей места и жалованья не выйдет, поскольку у него доходы из другого источника — его земли обеспечивают ему благосостояние лучше некуда. Более того, Жискар использует даже малейшую возможность отбояриться от каких-либо действий по службе и не совершать лишних телодвижений. Все это давало надежду, что Робина не будут усердно ловить, ну по крайней мере прямо сразу с наступлением весны. Или пока тот опять всех не достанет до печенок, как в прошлый раз. Что Сын Хэрна сам станет хоть немного осторожнее, Гай сильно сомневался. И еще Гай почему-то упрямо надеялся, что на этом праздничном балу у Честера он встретит свою, как говорят «любовь с первого взгляда». Только при этом возникала крайне неприятная мысль, что с первого взгляда возникает не любовь, а желание плоти и он сам это прекрасно знает, причем на собственном же неоднократном горьком опыте. Да из этого всего потом может вырасти влюбленность, но в лично его исполнении оно… в общем, та еще комедия. Или трагедия. Хотя, может и то и другое сразу. И цирк! Как же без него? А про «настоящую любовь» и говорить нечего. Нет уж, не с его везением надеяться на такие чудеса, а балагана ему и в обычной жизни хватает. Да, несколько другого, но тем не менее. Гай окончательно понял все и смирился, когда история повторилось вновь — как и в тот далекий раз, он увидел ее где-то в глубине залы, и сердце пропустило удар… Эта женщина была так похожа на Анну, что Гаю на миг показалось, что… вот она живая! И тут как в грудь кол воткнули, стало нечем дышать, а нутро свело ледяной судорогой. Перед глазами пронеслись картины прошлой зимы — и снова перед ним был призрак Анны и ее мертвое тело в повозке. Он не помнил как покинул залу и очнулся только где-то во дворе, почувствовав холод и ветер… Какое-то время он просто стоял и смотрел в декабрьское ночное небо на семь звезд Большой Медведицы и извивающийся рядом с ней длинный «хвост» созвездия Дракона. Откуда-то из темной глубины появлялись большие мягкие снежинки и тихо кружились в воздухе как пепел, опускались на землю, таяли у него на лице… Постепенно Гай успокоился и пришел к мысли, что, наверное, только сейчас окончательно смирился со смертью Анны, с ее потерей. Если так можно выразиться, отпустил… ведь даже не ее саму, а все что с ней связано. Или может быть это она отпустила его? Он не мог сказать наверняка, но имело ли это сейчас значение? Наверное, уже нет. И еще он ясно понял, что продолжать попытки — только необоснованно надеяться, что может быть… Нет, не может. На своем пути он видимо должен быть один. И только таким образом он сможет сбежать из своего прошлого, а не искать себе отношения, пытаясь заткнуть эту пустоту внутри. Даже не у всех нормальных это получается, а уже тем более у него. Так что другого способа, кроме оставить все как есть, в его случае не предусмотрено по определению. С этой пустотой надо научиться жить и он научится, как сделал это уже много раз и по более серьезным вещам, одним из которых было его бастардство. Камешек на шнурке стал вдруг почти горячим и снова Гай почувствовал на себе тот странный «взгляд». Хотя чему он удивляется — от Самайна до Йоля* в здешних краях время и вотчина еще и не таких… кхм… вещей. А к этому конкретному «нечто» Гай уже настолько привык, можно сказать, что привязался. Но все равно спросил в темноту, вдруг на сей раз получится узнать: «Кто ты?» И тишина в ответ. «Оно» просто наблюдало за ним, словно изучало. Гай глубоко вздохнул и проследил, как рассеивается в холодном воздухе облачко пара от его дыхания… Посмотрел еще раз на ночное небо и, развернувшись, направился обратно в эту толчею, пока его не хватился Честер… Там придется изображать веселье и как-то обосновать свой внезапный уход — и что-то отвечать на шутливые вопросы Ранульфа вроде «Уж не оставил ли сэр Гай свое сердце в Ноттингеме?» и прочее в том же духе. Ну пусть будет «оставил»… Тут главное не уточнять, что граф Честер слегка промахнулся в локациях. Гости разъехались и все вошло в привычную колею. Но остались сны, которые приходили каждую ночь, и Гай вновь и вновь стоял перед рогатой фигурой в тумане, а проснувшись, не мог отделаться от мысли, что Хэрну что-то нужно от него. Днем, за делами, это ощущение отступало, но никогда не проходило до конца. А иногда снился и другой сон, в котором их с Робином поцелуй в пещере не заканчивался ничем и все было совсем по другому. Вот что делать с этим сном, Гай не знал. А потом, на тринадцатую ночь Йоля, когда он возвращался в манор уже в сумерках, произошло все тоже самое, что и перед Самайном: невидимая рука на грудь легла и заставила остановиться посреди дороги. И в нескольких десятках ярдов, на опушке мелкой рощицы он вдруг увидел рогатую фигуру на коне и раздалось: «Гизборн…» И опять кроме него этого никто не видел и не слышал. Гай покосился на своих людей и понимая весь риск этого шага, приказал сопровождающим его оставаться на месте, спешился, бросил поводья одному из солдат, сошел с дороги и направился к этому всаднику, так похожему на Хэрна. Но близко подойти не удалось — словно наткнулся на прозрачную стену. — Что тебе нужно от меня? «Ты…» — Ну вот он я! Хочешь убить? Так убей! Вдруг сильный порыв ветра чуть не сбил его с ног и видение исчезло, а на поле, в том месте где только что был призрачный всадник лежало что-то темное. Гай поднял это и, рассмотрев поближе, обнаружил, что это худ — очень похожий на… Робин в свое время в таком же щеголял! Вот с этим предметом в руках Гай и вернулся к своим людям. Но что произошло, он так и не понял, и что хотел от него Хэрн — тоже. То, что это был именно Рогатый, он не сомневался ни мига. Может быть, Хэрн ждет его в своей пещере? Зачем? Все это не имело никакого смысла. Сколько бы Гай об этом не думал, дальше он не продвинулся. Найденный худ выкидывать не стал — смутил запах. От капюшона очень знакомо пахло летом и лесом, какими-то травами и дымом от костра. Или только так казалось, потому что эта вещь напоминала о Робине? Он так и не разобрался до конца, но худ оставил — так и лежал в его вещах, Гай даже иногда в руки его брал, словно пытался вернуться в тот момент и понять, что произошло. Но так и не вышло. И странные сны не отступали. Особенно, те… где поцелуй в пещере кончался по-другому. Вообще-то для утоления плотского желания можно было бы позвать одну из служанок, но у Гая этот способ решения проблемы воодушевления уже не вызвал… То есть совсем. Наверное, он найдет себе что-то более-менее постоянное и на стороне, но не сейчас… потом как-нибудь, может быть… Так продолжалось вплоть до Остары, и Гай не выдержал. Он решился приехать в Шервуд и узнать у Хэрна, если получится, конечно, что значат все эти странные видения в лесу и почему Рогатый является к нему во снах. Но больше всего Гай хотел узнать, все ли в порядке с Робином, хотя и безумно боялся возможной встречи… то есть своей реакции. А сейчас была возможность отправиться в эту поездку не ставя никого в известность даже о самом факте, не говоря уже о направлении, потому что срок обязательной вассальной службы Честеру подходил к концу и до дня св. Михаила** Гай был свободен.