Цикл "Игрушки богов". Часть 1. Призрак

В конце ноября неожиданно образовалось затишье и в делах, и стычках с соседями. Гай решил воспользоваться ситуацией и съездить в Кирклис — забрать оставленные там на хранение семейные… ну, пусть будет ценности. Не бог весть какие и сколько, но все-таки. Ранульф узнал об этом его намерении и тут же снабдил его поручением отвезти письмо в Манчестер, раз уж такая оказия. На все про все должно было уйти около недели, но поездка сама по себе обещала быть малоприятной — Скалистый край и так-то не особенно дружелюбен к путешественникам, а уж тем более зимой, когда дни коротки, и эти без того унылые болота превращались в весьма жуткое и вдвойне опасное место. Так что перед перевалом следовало дать отдых и людям, и лошадям. Лошадям особенно. Вот так Гай и оказался на постоялом дворе в Рекедхэме.* В общей зале было не то что бы тепло, но горел камин, и можно было хотя бы просушить плащ. Отдав распоряжение своим людям, Гай устроился за свободным столом в углу и вытянул ноги на лавке. Глотнув принесенного ему эля, он вдруг почувствовал насколько устал. Ему показалось, что он просто прикрыл глаза на минуту… Как же давно не снились ему такие сны — словно посреди холода наступающей зимы сделать глоток лета… Робин! Но внезапно почувствовал что-то нехорошее, и как доказательство, обнаружил себя стоящим посреди развалин замка Беллема… И услышал знакомый вопрос, даже два: — Что там случилось с тобой, Гай? У тебя было очень странное лицо… И снова он внутренне сжался и опять заныло сердце… Может, хоть сейчас сказать правду? И Гай сказал… Но как только он ответил, то очнулся. В груди ныло, в горле пересохло… а в голове крутился вопрос: к чему приснился сон? И что это точно предвестник чего-то нехорошего… От этой мысли внутри заныло еще сильнее. Что-то с Робином случилось? Гай искренне надеялся, что нет… Но не было и дня, чтобы не вспоминал о нем. Да, мысли эти от себя гнал, но они все равно возвращались. — Сэр Гай, это вы? — произнес вдруг смутно знакомый голос, и Гай тут же повернулся в его сторону. И кто бы мог подумать, что этим человеком оказался… — Барнс? Ты что здесь… делаешь? — Да, это я! И какое счастье, что я вас тут встретил! — Что, опять? — Конечно! Но вы какой-то смурной… даже сильнее обычного. Что-то случилось? — Сон дурной только что приснился, — мрачно и совершенно машинально буркнул Гай в ответ, тут же мысленно упрекнув себя за излишнюю болтливость. И подумалось, что вот оное нехорошо уже и началось… Чем закончится только? — Так что ты тут делаешь? — Сейчас расскажу, но сначала надо дерябнуть! Это самое лучшее средство и от плохих снов, и для сугрева, — авторитетно заявил Барнс и сделал знак трактирщику, — а то я продрог до костей, какой снаружи ветрище и холодрыга! Они сидели за столом и пили гретое вино, принесенное служанкой в кувшине, закутанном в кусок войлока для сохранности тепла. Барнс, как и в прошлый раз, трещал без умолку, рассказывая все подряд. И что он тоже направляется в Кирклис, что-то вроде паломничества. Все ради молитв для благополучного разрешения от бремени своей дражайшей супруги и дарования здорового потомства. По сему поводу монастырю Святой Марии причитается сделать хорошее пожертвование и вообще свести поближе знакомство с настоятельницей — и, возможно, также установить деловые отношения, поскольку к лету семья Барнсов планирует переехать в Лидс к каким-то родственникам жены. Потому что надо расширяться и осваивать новое… Торговля шерстью, например, приносит весьма неплохой доход и тем более, что родственники жены в Лидсе этим и занимаются… А если еще и красильня, то под этот соус можно и аптекарское дело организовать, потому что некоторые ингредиенты… И монастырь, между прочим, очень даже и как раз! А что сэр Гай туда тоже направляется (пришлось сказать, а куда деваться?), так просто подарок небес! Потому что сообща путешествовать и веселей, и безопасней, особенно в это время года в этих суровых пустынных краях. Гай молча слушал все это вполуха и даже не пытался связать фразы своего собеседника между собой, и уж тем более найти в них какую-то логику. Он думал, что хорошо бы дело ограничилось только этой встречей с трескотней Барнса, а не вылезло еще чего-нибудь… И, если так можно выразиться, накаркал — разговор свернул на тему известную и неприятную, печальную даже. А началось все с того, что уже хорошо дерябнувший Барнс, вдруг ни с того ни с сего ляпнул: — Вы очень странный человек! Гай, тоже далеко не кристально трезвый, мысленно чертыхнулся. — Э… м… это чем? — А вы не… только вы сразу не обижайтесь, пожалуйста, ладно? — Постараюсь воздержаться. — Клянетесь? Да что происходит-то? — Ладно, клянусь. Рассказывай давай. Барнс еще раз внимательно посмотрел Гаю в лицо, немного помялся, а потом выдал наконец, но какую-то чушь: — Я долго не мог этого понять, но потом до меня дошло, почему оно сразу в глаза не бросается. На вас вообще три раза смотреть надо. Потому что только со второго раза, начинаешь понимать, что вы… это… всех разыгрываете! Гай подумал, что как-то зря он тут клятву давал… Но даже если бы не давал, то прямо сразу бить все-таки неприлично. И прежде надо уточнить, что имелось в виду. Может, даже и ничего преступного. Уточнить он не успел: — …и только с третьего начинаешь понимать, что к чему. Но тут нужно знать, куда смотреть надо, чтобы это уловить. Вот на первый взгляд вы, вроде бы нормальный… — и Барнс тут же поспешно добавил: — Вы обещали не гневаться! — А я и не начинал, — абсолютно честно заверил его Гай. Только еще раз пожалел, что клятву дал. Но отвечать надо хоть что-нибудь. И постараться сделать не «зверским» тоном, в коем его частенько упрекала матушка, пусть земля ей будет пухом… — Но начну, если ты не пояснишь вот это все, что ты сейчас наболтал. Барнс помялся еще немного и добавил: — Тут так просто не скажешь… но когда дело касается ваших отношений с людьми, начинаются… в общем, странности, и это чувствуется. Не сразу, но все равно. Это как понимать? Вообще-то, Барнс на сумасшедшего ни разу не походил, даже тогда с расстройства. А если подумать хорошо и обстоятельно, то более здравомыслящего человека еще поискать, так что… Нет, тут явно что-то другое, и выпивка, скорее всего, не при чем. — В каком смысле, Барнс? Пока яснее не стало. — В вас… вот как все оставишь, так и найдешь… — То есть? — Вы как-то так умеете делать, что ваше отношение и ваши чувства со временем, не становятся слабее или забываются, как у обычных людей. Они как будто замирают. — Значит так, Барнс, или ты сейчас объяснишь толком весь этот бред или я тебе по морде дам. — Вы же поклялись! — Это единственное, почему твои зубы все еще при тебе. — Не-не надо! Сейчас все объясню. Вот как с леди Анной получилось. Она про вас это сразу поняла! — Что она поняла? — Ну, что вы такой человек. И я знал, что не смогу ее удержать, и она в любой момент может вас позвать, и вы придете. А она… она найдет ваши чувства к ней такими же, какими они были, на тот момент, когда… вы мне ее уступили. Гай смотрел на пьяного Барнса и думал, что тогда он не уступал — леди Анна так выбрала, а это не одно и то же. Да и как это вообще может быть, ведь она не лошадь, не собака, не какая-либо вещь, чтобы ее… уступать. И раз уж у них тут случился этот разговор… — Она мне сказала, что ее сердце не свободно. Что она любит тебя. И ответ потряс до глубины души, потому что Барнс воскликнул чуть ли не с отчаянием: — Да, не важно, что она говорила о своих чувствах! Вам, мне, еще кому-то… Это все… так, слова одни. За ними никогда и ничего не было! И не важно как оно со стороны выглядело! Оно как угодно может выглядеть, а что на самом деле — никто даже не заметит и не догадается.… Гай понимал, что ему сейчас что-то сказать и как-то реагировать. Но он молчал, тупо пялился то на Барнса, то на огонь в плошке, то в кубок, и думал, почему он тогда не настоял на продолжении отношений, начав именно что официальные ухаживания? Если бы он это сделал, то сейчас они, возможно, уже были бы женаты, и леди Анна была бы жива. И на месте Барнса сейчас был бы он… И не было бы всего этого дерьма что с ней произошло, а может быть даже и его собственная судьба была бы другой… Но, к сожалению, он не мог ничего предложить ей кроме самого себя. Ни тогда, ни сейчас, но это довольно жалкий куш… А Барнсу, видимо, нужно было выговориться, потому что он хлебнул еще вина и продолжил: — Она меня к себе только в постель пустила, но не в жизнь и не сердце. Я так и не понял, зачем я ей был нужен… Может, ей со мной удобно было? Наверное… Но если бы вы знали, как это тяжело все время ощущать, что как не старайся, а… На такие откровения Гай совершенно не рассчитывал и растерялся окончательно. Только показывать этого не хотел и попытался придать своей физиономии некоторую отстраненность. Ну… как вышло, так и вышло. Но не спросить не получилось: — Ты зачем мне это все рассказываешь? И будто сам не знает, как вино может развязать язык? Да, может, но… с чего это Барнс решил исповедаться именно ему? — А с кем мне еще об этом поговорить? Кто еще поймет? Это ведь такая удача, что я вас встретил. Мне надо все это сказать, потому что я не могу больше держать это в себе… это невыносимо! Мне больше некому сказать! И уж тем более моей жене не надо этого знать. Она и так в курсе… слишком многого. — Что значит «слишком многого»? Она же твоя жена и ты ее… Внезапная догадка потрясла, но сказалось выпитое, и уже сам Гай не успел прикусить язык: — Ты ее не любишь… Ты просто разыгрываешь перед всеми свое семейное счастье… — Так и она меня тоже не любит, — отмахнулся Барнс и снова глотнул из кубка, — но мы хорошо ладим, у нас одинаковые деловые взгляды и цели, и нам обоим приятно делить постель. Нам там обоим хорошо. Этого более чем достаточно, чтобы со временем полюбить. Но семейное счастье я не разыгрываю, потому что оно ничего общего не имеет с любовью… и не имело никогда! Хвала Святой Деве, я вовремя это понял. Но я понял, что и Анну я на самом деле не любил… это вы ее любили. И до сих пор… ваши чувства к ней все еще такие же! Хотя она уже мертва. И давно мертва. А как у вас это получается, я не знаю. Вы ведь тогда ее искать взялись не как помощник шерифа, я это сразу понял… Вот другой бы, после того как ему отказали, еще сто причин нашел бы, почему не может помочь… И только бы если отвертеться не удалось, да и то не старался бы ни за что. А вы… Если бы не вы, мы бы и не нашли ее. Как вы это сделали? Скажите! Барнс умоляюще смотрел на него и ждал ответа, а Гай… В общем, не хотел его давать и уточнять, как именно он нашел тело, особенно не хотел. Ему хотелось, чтобы этот мучительный и почти невыносимый разговор прекратился. Но сказать что-то надо… — Догадался… Но, увы, если Барнс и поверил в тогдашнее внезапное озарение бывшего помощника шерифа, то заканчивать их беседу не собирался. А Гай с ненавистью смотрел на него и думал, почему не сделал Анне официальное предложение… И почему она решила не принимать его ухаживаний?.. Что ее остановило? Чего испугалась? Думала, что он будет ей изменять? Но леди не изменяют. Или боялась, что она не сможет родить ему ребенка? Или, может, все из-за его характера… кхм… своеобразного? А если вспомнить, что любить как все нормальные люди он не может, то… Но если бы она согласилась, то не колеблясь не мига, он стал для нее консортом, и принял бы ее интересы как свои собственные. О каких изменах тогда речь? Это все взаимоисключающие вещи. Или все дело в?.. Вдруг вино в кубке запахло земляникой и вспомнилось… «Власть, Гай… Все хотят власти. Просто называют ее разными другими словами, но в итоге хотят только ее. И все продают за нее душу». Так, может, она побоялась, что он попытается как-то проявить власть над ней лично или наложить лапу на ее земли, чтобы?.. Нет, вот этого дерьма он уже в своей семье насмотрелся так, даже при воспоминании тошнит! И потом, вот эти все жаждущие власти над женщинами и в постель ложатся тоже с властью и землями? Может, у кого-то и получается трахаться со своим или чужим самомнением, силой, превосходством, деньгами и титулами со все прочим в том же духе, только лично у Гая почему-то так не выходит. Хотя он пару раз попробовал. Не сработало. И не в том дело, что не встало — встало, никуда не делось, — а в том что потом противно было. Хотя в его случае, если быть честным, все вообще получалось настолько криво, что дальше уже некуда. Но даже при такой кривизне всякий раз перед ним были просто женщины с их желаниями и потребностями, предпочтениями и вкусами. Да, на некоторых из них было навешано куча титулов, а у некоторых до знакомства с ним башмаков отродясь не водилось, но… дело-то не в этом! У каждой из них были свои и очень разные желания, а он был готов их удовлетворить, и у него неплохо получалось. Анна не была и не стала бы исключением. И пусть его чувство к ней не было той любовью, какую хотят и представляют, но… ему оно заменяло эту любовь. И если бы она сказала как ей нужно, что она хотела от него получить, а он мог бы ей это дать, то все могло бы быть… Но эти размышления уже не имеют никакого смысла, и слишком поздно, и ее уже не вернуть. От горечи понимания этого, к горлу подкатил ком. Чуть ли не до слез. Гай отодвинулся в тень, чтобы никто, а Барнс в особенности, не заметил его реакцию. Но тот не обращал внимание ни на что, он пил и рассказывал дальше: — Я случайно услышал ее разговор с деверем… ну сэром Джоном, вы его знаете! «Да уж лучше бы не знал…» — …как раз на наше первое Рождество вместе это было. Она сказала ему, что в свое время вышла замуж за его покойного брата Адама, а не за него, потому что тот смотрел на нее не только как на желанную женщину, но и как на равную себе. И что он изначально соблюдал ее интересы как свои, и ее мнение, решения и слова были для него равноценны его собственным. И если она выйдет замуж второй раз, то исключительно за человека, способного на все эти вещи, и что она знакома только с одним таким. И сэр Джон тоже с ним знаком — и демонстративно очень невысокого мнения о нем. Но она-то знает истинную причину этой неприязни: все из-за полнейшей неспособности самого сэра Джона поступать как настоящий мужчина, то есть банальной зависти и ревности. И что она может позвать того человека в любой момент, а он придет, даже после того, как она ему отказала, потому что для него этот отказ на самом деле не имеет никакого значения. И я понял, что этот разговор был про вас. Чтобы не смотреть на Барнса, Гай смотрел на пламя светильника на столе и подавленно молчал, сжимая в руках полупустой кубок, а его собеседник в это время осушил свой, налил еще и снова выпил залпом. А потом пробормотал: — Я все-таки сделал ей предложение и она сказала, что даст ответ когда вернется… Но я понял, что она мне откажет… Гай не помнил как он опрокинул стол, он заметил это только после… В общем, когда под ним хрипел и извивался перепуганный до смерти Барнс, изо всех сил пытаясь его оттолкнуть: — Я не убивал ее, клянусь вам! Но сэр Джон мог! Он не хотел упускать эти земли… он мог! Вот так оно и получается: Гай был последним человеком, который причинил Анне бы зло, будучи ее мужем, но именно ему она отказала и приблизила к себе… вот этого червяка. А ее родственники — эта… кхм… кровь, которая гуще воды, вот именно они ее и угробили. Из-за земель. Чтобы из «семьи» благосостояние не ушло. Гай с трудом разжал пальцы на горле Барнса. — Ты можешь подтвердить это на суде? — Не-нет… я… не… у меня нет доказательств… только подозрения… И доказать нельзя, потому что эта саксонская крыса будет молчать. — Черт с тобой! Сам разберусь, потому что есть ордалия — божий суд. Барнс отполз от него на несколько шагов и отдышавшись прошептал: — Божий суд… уже случился… — Ч-что? — Вначале месяца… на Самайн… сэр Джон на охоте упал с лошади и свернул себе шею… — Повезло… И тут Барнс вдруг произнес: — Знаете, я даже презирать вас пытался и ненавидеть, чтобы легче стало, но не помогло! С вами тягаться… это я не знаю кем надо быть! Наверное, таким же как вы, но таких я больше не знаю. Или даже не человеком… Когда я это понял, только тогда и полегчало. В грудь вдруг как кол воткнули… Гай прикусил губу, зажмурившись. Несколько мгновений он потратил, чтобы побороть эту жгучую боль внутри, а когда снова открыл глаза, пьяный Барнс уже сбежал из залы… Наутро оба мучились с похмелья и ближе чем на три ярда друг к другу не подходили, не говоря уже чтобы слово сказать. Всю оставшуюся дорогу до Кирклиса они провели по разные концы их небольшого каравана. Но Гая не это беспокоило, а то, что камень на шнурке вдруг стал не то чтобы горячим, скорее теплым… Как это понимать, Гай не знал, но что-то ему подсказывало: неприятные сюрпризы еще не кончились. Так оно и получилось, потому что в Кирклисе аббатиса сообщила ему, что его искал какой-то человек. По поручению своего лорда, имя которого отказался назвать. Свое тоже. Согласно этому поручению, он должен был найти Гая и передать ему устное послание. По ее словам это был высокий, темноволосый молодой человек в одежде йомена, но с мечом. Более точное описание настоятельница дать не смогла, только отметила очень мрачный и тяжелый взгляд это курьера… даже, можно сказать, неприятный. Гай задумался, кто бы мог дать своему слуге такое… в общем-то, довольно нетривиальное поручение. Да и сам посланец, судя по всему, тоже весьма неординарный тип. А ведь если все взвесить и холодно рассудить, то этот «кто-то» должен был знать, что леди Гисборн не просто жила в Кирклисе, а что именно с конца октября ее надо искать именно там. С учетом этой детали круг подозреваемых делался… не так чтобы большим. Первыми на ум приходили братья де Рено — возможности есть и у того, и у другого, но вот способ? Во вторую очередь вспоминался Хантингтон, который тоже был в курсе зимнего обиталища леди Маргарет и наверняка сейчас располагал и возможностью, и людьми… И способ такой он выбрать мог, но тут же возникал законный вопрос: на кой черт ему понадобился бывший враг, да еще искать его в тайне и секрете? И вот ответа на этот вопрос как раз не было, а должен. В общем, всю дорогу обратно в Честер, Гай не мог найти даже мало-мальски разумного объяснения происходящему. Да и приснившийся сон с Робином спокойствия не добавлял. И как бы не оказалось это все связано и друг с другом, и еще чем-нибудь нехорошим… Этого только не хватало. Но, похоже, странности этой зимы только начинались, и наблюдая, как по небу проплывают тяжелые свинцовые тучи, Гай вдруг отчетливо это понял. Недалеко от Блэкстоун-Эдж он вдруг услышал охотничий рог, ржание коней и лай собак, и повернулся в ту сторону, снова чувствуя на себе тот нечеловеческий взгляд. Несколько минут он напряженно вглядывался в эти покрытые изморозью рыжие пустоши, но ничего не увидел, да и звуки охоты вскоре исчезли. Загадочное «нечто» тоже ушло. А люди его, кажется, вообще ничего не услышали и не заметили, кроме завывающего ветра и жуткого холода Скалистого края, но Гая это уже давно перестало удивлять. Он тяжело вздохнул и запахнулся в плащ, накинув на голову капюшон… Скоро начнется снегопад, а это значит — нужно как можно скорее пересечь перевал и добраться до ночлега, пока не наступили сумерки и не замело дорогу.

***

Человек в меховой накидке долго смотрел на темнеющее небо, на медленно падающие и пока еще редкие снежинки. Потом тяжело вздохнул и скрылся в проеме пещеры, завесив вход толстым одеялом из шкур, чтобы снег не залетал внутрь. Даже прижал полог для надежности камнем. Подкинул дров в очаг и расположился на ложе из шкур, прислушиваясь к усиливающимся порывам ветра снаружи. Начиналась метель — зима вступала в свои права… И в его сердце тоже. Но у него остались сны и это немного утешало.