Бархатный сезон

      — Он мой лучший друг и я люблю его, — Скарамучча растерянно болтает ногой, — но даже на мой взгляд у него фляга свистит.       — Ага, — Тарталья, рассматривая здоровую, в полтора своих роста, деревянную куклу-самурая, чешет нос. Нос от этого чешется ещё сильнее. Бить будут, не иначе.       — Может, хватит говорить обо мне так, словно меня здесь нет? — вздыхает Бураттино, отворачиваясь от своих впроцессных поделок.       То, что лежит перед ним на столе в ярком свете лампы, похоже — развороченные в хлам детали магуу кенки.       — Каэдехара Казуха, у тебя фляга свистит, — уже громче повторяет шестой из Предвестников, постучав по металлическому абажуру настольной лампы.       Каэдехара Казуха лампу поправляет.       — Почему?       — Я откуда знаю, почему? — Скарамучча удручённо подтягивает колени к подбородку и обнимает свои ноги, опасно покачиваясь на самом краешке стола. — Если ты думаешь, что понравился Пьерро — и можешь творить всё что угодно — ты здорово ошибаешься. Кроме того, Панталоне…       — Панталоне моя идея понравилась, — скромно улыбается Бураттино, показывает пальцами кавычки. — “Деньги ток любят”.       — И поэтому из всех мест, где можно было организовать благотворительный аукцион, ты выбрал Иназуму.       — Да. Это основная часть замысла.       Бураттино откидывается на спинку скрипучего стула.       — Времена меняются. В последние годы многие самурайские и ремесленные кланы, как и мой когда-то, едва сводят концы с концами. Но расставаться с ценностями, которые меня интересуют, они просто так не станут. Если предложить не только мору, но и видимую благую цель, то они сами принесут всё, что мне надо.       — Если тебя так сильно интересует техника, мог бы просто попросить Дотторе, — бурчит Скарамучча. И зевает.       — Дотторе сейчас занят политотой. Из-за тебя, между прочим, — напоминает Тарталья.       — Весь, что ли?       — Это другое… — фыркает Бураттино.       Его скромная и тесная лаборатория напоминает музей-кунсткамеру. В витринах за стёклами, чтобы не покрывались пылью, лежат куски — конечности, внутренности — деревянных кукол. В распоряжении у Бураттино рабочих пока всего две; если точнее, возможность запустить есть всего — две, корпусов — штук шестнадцать, а уж деталей, которые к ним можно присобачить…       О-о.       — …принёс искусство Кхемии в Иназуму пятьсот лет назад, но распространилось оно лишь обрывками. Тарталья, не трогай стекло, пожалуйста. Его очень тяжело отмывать от отпечатков пальцев.       — А хуй потрогать можно? — по-птичьи склонив голову набок, интересуется Тарталья, ткнув пальцем в сторону деревянного манекена, свободного от стеклянного гроба.       — Это не…       Скарамучча громко хрюкает от смеха, чуть ли не скатываясь со стола.       — Тебе пятьсот или пятнадцать? — возмущается Бураттино.       — Я просто… не ожидал, — вытирая кулаком слёзы, сопит Скарамучча. — До меня только сейчас дошло, что у тебя там реально огромный деревянный хер вместо вешалки.