Кот без Мартышки

— Вставай, весь день проспишь. Голос отца доносится откуда-то очень издалека, но Кот слышит, заставляет себя проснуться. Одеяло почему-то очень тяжёлое, от него болит всё тело. Кот кое-как выбирается, ставит ногу на ледяной пол и приоткрывает глаза. В комнате светло, но утренних оранжевых оттенков нет, солнце уже ушло вверх по небу. А куры-то не кормлены! Кот встаёт, пошатнувшись, и бредёт на улицу. Солнце противно режет глаза. Где-то на крыльце он замирает, пытается вспомнить, куда идёт, потом спускается по ступенькам, цепляясь за перила, и хочет сунуть руку в карман. Нужно достать ключ от большого ржавого замка, который висит на сарае, в котором хранится зерно. Но никакого ключа нет, как, впрочем, и кармана. Кот соображает, что выперся во двор в одних трусах, и бредёт обратно. По пути он вспоминает ещё кое-что и сворачивает в кустики. Это отклонение от маршрута окончательно сбивает его с толку. Вернувшись в дом, Кот снова забирается в постель, кладёт на подушку тяжёлую голову и тянет на себя одеяло. Где-то посреди борьбы с перекрутившимся пододеяльником он, кажется, засыпает, потому что уже в следующую секунду отец оказывается совсем рядом, трогает лоб. — Болеешь? Это наконец ставит всё по местам. Кот понимает, что с ним, и благодарно кивает. — Немного полежу, можно? — Голос странно шелестит, потому что во рту пересохло. — Кур… не покормил. Сбросив с души этот груз, он засыпает снова и сквозь сон слышит, как отец встряхивает градусник. Потом холодное стекло тычется под мышку. Кот не любит градусники, не любит чужеродность твёрдого стекла, не любит холод, не любит боязнь раздавить ненароком трубку и выпустить наружу смертоносную ртуть. Это в любое другое время серебристый столбик кажется загадочным и манящим, а в голове то и дело мелькают идеи, как бы осторожненько раскрутить градусник, проверить, действительно ли ртуть на свободе разбегается шариками, разумеется, затаив дыхание, чтобы не отравиться, и незаметно положить всё на место. Когда лежишь больной и беззащитный, брать на себя ответственность за градусник не хочется. Но Кот окончательно засыпает ещё до того, как градусник теплеет. Он заходит в магазин и видит, что вдоль стен тянутся лавки. Магазин огромный, бесконечный, будто все стены у него зеркальные и отражаются друг в друге. Кот бестолково тычется туда-сюда в поисках выхода и наконец падает на ближайшую лавку, ждёт, что лопатки больно уткнутся в жёсткие доски, но лавка мягкая-мягкая. Перед глазами маячит бледно-жёлтое платье в горошек, чья-то рука водит по груди Кота мокрой губкой. Кот пытается понять, принадлежит ли рука хозяйке платья, но никак не может посмотреть перед собой, глаза будто нарочно косят. Он знает, что выберется из бесконечного лабиринта снов, если пойдёт за этими горошками, но не может их найти. Влажный запах губки бьёт в нос, Кот вжимается в лавку, падает вниз, вниз, вниз, будто в колодец — спиной вперёд. Нет больше лавки. Отец говорит: — Потерпи. Кот открывает глаза и ищет бледно-жёлтую ткань с белыми горошками. Он видел, он знает, что видел! Взгляд скользит по застиранному белому в цветочек пододеяльнику и по выглядывающему из ромбовидной прорези бежевому верблюжьему одеялу, по белой отцовской майке и по клетчатым красным занавескам. Стены — синяя масляная краска на нижней половине, побелка — на верхней. Рыжий шифоньер. Но было ведь! Не приснилось, было! Кот закрывает глаза. Губка мягко огибает ключицы, скользит по рёбрам и животу, а потом на смену её мокрой прохладе снова приходит одеяло. Кот проваливается в сон. Во дворе громко щебечут птицы. Кот хочет проснуться, чтобы попросить отца закрыть окно, но не может. — Дядь Коль, может, ему доктора? — Может, и доктора. Иди, Марин. Услышав Мартышкин голос, Кот просыпается, срывает с себя одеяло, пытается сесть. Солнце палит нещадно, приходится ненадолго зажмуриться. Во второй раз Кот открывает глаза медленно, привыкая к рези. Оглядывается, хрипло зовёт: — Мартышка! В комнате нет никого. Голова гудит. Мушиная лента вся покрыта чёрными кляксами. Кот смотрит на неё, и из глаз сами собой текут жгучие слёзы. Кот утирает их пододеяльником и засыпает. Сон становится всё глубже, сны — всё муторнее. Иногда Кот захлёбывается, давится горячей жижей, ему кажется, что в него вливают раскалённую лаву, он отмахивается и отбрыкивается, а кто-то — кажется, отец — настойчиво повторяет: — Пей. Потом Кота переворачивают на живот, стаскивают одеяло и трусы. Кот понимает: это за ненакормленных кур, за непрополотые и неполитые грядки. Ему становится стыдно перед курами и перед помидорами с морковкой, и он бормочет: — Я больше не буду. В правую ягодицу жалит огромная злая оса, но Кот не кричит. Он кусает подушку и терпит. Боль от осиного жала почти сразу же проходит. Кота снова укрывают одеялом, и он недоуменно шепчет: — Что, всё? Его наконец оставляют в покое, и он засыпает без сновидений. Когда он открывает глаза в следующий раз, на кровать падает непривычная тень. Кот поворачивает голову и видит Мартышку. Она сидит на подоконнике, грызёт неспелое яблоко и болтает ногами. На ней бледно-жёлтое платье в белый горошек. — Нашёл, — слабо улыбается Кот. Мартышка смотрит как-то странно, и он смущается, говорит, чтобы перевести разговор на другую тему: — Мартышка, а давай ртуть из градусника достанем?