Тахикардия

      Решетка захлопнулась перед носом, и только теперь удалось очнуться и хотя бы немного сообразить, что произошло. Антон сглотнул и обернулся: на скамеечке лежал какой-то мужчина в грязной куртке, от которого за километр несло перегаром, а на холодном полу, постелив пальто, сидели две девушки, жавшись друг к другу, с нарочито ярким макияжем и спутанными колтунами волос.       По спине пробежал холодок, а ноги стали ватными. До ужаса хотелось хотя бы присесть, но в то же время было так противно, так отвратительно, что не было желания не то, чтобы садиться на этот грязный пол, а вообще отходить от решетки ближе к стене.       — А тебя за что? — пронзительно фыркнула одна девушка, оглядывая Антона изучающим взглядом. — На улице бухал?       — Нет, — нехотя отозвался тот, не смотря на нее, сверля взглядом металлические прутья. — Не знаю, за что, — честно добавил он.       — Не переживай, здесь никто надолго не задерживается, — подала голос вторая, гораздо спокойнее, чем та. Антон оторвался от решетки и опасливо взглянул на нее.       Не то, чтобы он плохо относился к проституткам или любым другим секс-работникам, он считал, что это дело каждого, что человек имеет право выбрать для себя это, и никто не должен его за это осуждать. Да и вообще, что в этом плохого, если никто никого ни к чему не принуждает. Но сейчас, увидев этих девушек, он впал в ступор. Он не понимал, как себя вести, как им отвечать и как не пялиться на них, как идиот, будто они не люди, а какие-то зверушки из зоопарка.       В том, что они проститутки у него не было сомнений. Странно, возможно стереотипно и глупо. Но сейчас было все равно, потому что слишком страшно. Страшно не как во время просмотра фильма ужасов и не как в экстримальной кабинке на колесе обозрения, то есть не панически страшно до сумасшедших выбросов адреналина в кровь и трясущихся коленок. Это тягучий, беспомощный, тревожный страх, размазывающий Антона, как масло по белому хлебу.       — Эй? — позвала спокойная девушка. — Ты в порядке?       — Нормально, — сглотнул Шаст, чувствуя как тошнота подступает к горлу.       И вдруг до него дошло, что он так растерялся, что даже не спросил за что его задержали, вернее, не расспросил подробностей, потому что абсолютно не понимал, как мог хотя бы косвенно быть связанным со сбытом наркоты. У него за всю жизнь не было даже ни одного друга, который употребляет, он в глаза не видел ничего запрещенного, кроме травки в далеком студенчестве, но даже ее не попробовал, потому что зассал, только ходил и рассказывал всем, что попробовал ее и отравился. Ему даже в голову не могло прийти, как он мог торговать наркотиками.       Нет, понятное дело, что он этого никогда не делал, но должно же быть хоть какое-то косвенное объяснение, почему задержали именно его, какие-нибудь улики… Или нет? Или его действительно могли просто так взять и потащить в участок?       Ему нужно позвонить, срочно нужно, кому угодно. Дима со Стасом видели, как его уводили, что-то говорили ему, кричали, что вытащат, что знают, это все неправда, но что они смогут сделать? Заплатить залог, за который наверняка потом придется расплачиваться еще не один год? Или найти адвоката, который будет разбираться с полицейскими, пока Антон сидит в обезьяннике и ждет суда? Второе, пожалуй, было бы неплохо: адвокат действительно был бы к месту.       В голове не было ни одного варианта выхода из всей этой жопы, в которой Шаст умудрился оказаться. Нужно было что-то придумать, кому-нибудь позвонить, хоть что-нибудь сделать, но голова отказывалась работать. Она была занята только двумя мыслями: «как же хочется спать» и «завтра дежурство с двух».       Антон вновь оглядел камеру, надеясь хотя бы на еще одну лавочку, на которую можно будет прилечь, но ее там не обнаружилось. Тогда он снял куртку, постелил ее на пол, следуя примеру девушек, правда возле противоположной стены и присел на нее, облокачиваясь на стену вздыхая и вновь ощущая противный душок перегара.       — А, малой? — вдруг разбудил его пронзительный голос девушки.       Шаст открыл глаза и вдруг понял, что уснул. Как он умудрился — величайшая загадка. Обычно, когда он нервничает, он не может ни спать, ни есть, а сейчас, при таком-то стрессе, его вырубило и он даже сам не заметил, как это произошло.       — Что? — переспросил он и сначала хотел как следует протереть глаза, но потом вспомнил, где находится, и какие у него сейчас наверное грязные руки, и передумал.       — Тебя зовут, — повторила девушка и мотнула головой в сторону решетки.       Тот прищурился, увидал полицейского в форме, другого, не того, что задерживал его, и сразу вскочил, метнулся к решетке, чуть ли не набросился на него.       — Извините! — обратился к нему. — Извините, это какая-то ошибка. Я не должен здесь находиться, я даже толком не понял, в чем меня обвиняют! Я здесь не причем, это ошибка…       — Слушай, Шастун, — раздраженно нахмурился полицейский. — Тебе бы сейчас сидеть, помалкивать и ждать адвоката. Хорош орать, ты этим обвинения с себя не снимешь.       Антон хотел возразить, но решил, что действительно сделает этим только хуже, лучше помалкивать. У него было миллион вопросов и ни один не получалось сформулировать — голова не работала.       — Могу я хотя бы позвонить? — сдавленно произнес он.       — Вы имеете право на один звонок, — полицейский вернулся к официозу.       Ему выдали телефон, и он трясущимися руками набрал Стаса, прижимая к уху так, как будто что-то может стать еще хуже. Казалось, что даже гудки длятся вечность.       — Алле, Стас? Стас! — чуть ли не взвизгнул Антон, но полицейский зыркнул на него, и он сразу же замолк и зашептал: — Стас, я в участке. Я не понимаю, какого… происходит, я здесь не причем! Мне ничего не объяснили, я… У тебя есть адвокат? Ты как-то говорил, что у тебя есть…       — Шаст, — можно выдыхать, он все слышал, — все будет хорошо, мы тебе поможем, мы пришлем адвоката, мы вы… — Он тараторил, будто бы у него ограничего время на разговор, и это напрягло еще сильнее.       — Антон? — внезапно раздался бархатистый голос, но не ровный и спокойный, как обычно, а напротив взволнованный и срывающийся на верхние ноты. Антон весь похолодел и вцепился в телефон еще сильнее, сердце забилось, как будто он только что пробежал марафон, а ладошки в миг вспотели. — Антон, — уже утвердительно повторил распережевавшийся Арсений — он что, выхватил у Стаса телефон? как он вообще оказался с ним? — Я пришлю адвоката. Я вытащу тебя оттуда. Ни с кем не разговаривай, никому не перечь, слышишь? Этим можно сделать только хуже. Постарайся поспать!       — Арсений, — сглотнул Антон, — ты… Откуда ты?..       — Мне позвонил Позов, сразу, как тебя увезли. — Вот блять, Поз, от тебя такой подставы ожидалось меньше всего. — Только не переживай, не трать нервы зря, — успокаивал он, сам совершенно не следуя своим советам — Антон ни разу не слышал его голос таким напуганным. Перед глазами так и представал бледный Арсений, заламывающий ладони, поправляющий волосы. Нет, он, конечно, видел его растерянным, запутавшимся, расстроенным и рассерженным, но чтобы напуганным… От этого становилось еще страшнее.       — Я не переживаю, — выдавил Антон, мечтая прибить Диму за то, как он выдал его. — Ты же знаешь, что я не виноват? Я не виноват, Арсений.       — Ну конечно я знаю, — порывисто произнес тот почему-то шепотом, и показалось, будто бы они сейчас вместе, и он действительно шепчет это ему на ухо, как в постели. — Ты… Я все исправлю, просто жди. Все будет в порядке, — и правда, как в постели — ласково, нежно и до мурашек интимно.       — Что исправишь? — не понял Антон, но его уже оборвал полицейский.       — Время вышло, голубки, — с отвращением фыркнул он, даже странно, как он услышал, о чем они говорили? — Радуйся теперь и жди адвоката, — закатил глаза он, забирая телефон.       Шаст отдал телефон, искренне не желая с ним прощаться, но у него также не было слов, чтобы что-либо говорить, поэтому он подчинился. Правильно Арсений сказал: не нужно сейчас ни с кем спорить, никуда высовываться. Чтобы остаться в безопасности, помалкивать бы сидеть, а не вот это вот все.       Он обернулся на девушек. Он всем своим существом не хотел здесь находиться, сидеть в этом месте неизвестно сколько времени. А что, если его не выпустят? Сколько он здесь проведет? Недели, пока не будет суда? Или его перевезут в СИЗО?       Еще и Дима, блять. Вот нахуй он позвонил Арсению, чтобы тот переживал сейчас, чтобы думал, что все это из-за него и Белого? Он даже сказал «Я все исправлю», значит он точно думает, что виноват во всем. Нет, Антон не отметает вариант с причастностью Белого ко всему этому, точнее, это даже единственное объяснение, но он ни в коем случае не винит Арсения. Да и не в чем его винить, потому что он не виноват! К тому же, Антон прекрасно понимал, на что идет, он знал всю эту историю, он мог заранее обо всем подумать! У него есть голова на плечах, так что Арсений не виноват.       А еще он почему-то не хочет, чтобы тот занимался его проблемами, сам не знает почему. Как будто он не хочет выглядеть слабым в его глазах или что-то в этом роде.       Подумать только, ему придется просидеть здесь черт знает сколько времени, пока его друзья и Арсений занимаются его освобождением. Не успели они немного побыть вместе, как уже один вытаскивает другого из тюрьмы — кто бы сомневался, с другой стороны, у Антона иначе не происходит.       Однажды с его самым первым парнем, с которым отношения были отвратительные, зависимые — полный набор, они поссорились, Шаст в порыве чувств выбежал из общежития и попал под машину, после чего лечил переломы еще три месяца. Два года назад, когда он расставался со своей последней девушкой, они были вдвоем в Питере, и Антон купил не тот билет на сапсан и ему пришлось провести еще три дня на вокзале, там же и ночуя.       И это только два примера его мастерства собирать различные приключения на жопу, так-то их было гораздо больше. Но перед Арсением ужасно не хотелось косячить, так что от всего происходящего было еще противнее.       Антон уселся на куртку и обнял свои колени, краем глаза заметив, как девушки переглянулись, решив больше с ним не разговаривать. От спящего мужчины как будто стало нести еще сильнее, он засопел и захрапел, поэтому все, что оставалось — это уткнуться носом в колени и сжаться всем телом, стараясь не обращать внимания ни на что, а просто попытаться уснуть. Поскорее бы уснуть.       Сон не шел, в голову лезли мысли о том, что этот мужик может проснуться посреди ночи и доебаться, о том, что утром придется ходить в туалет при нем и двух проститутках, о том, что Арсений тратит свои личные деньги на адвоката и время на то, чтобы его выпустили. Не получалось даже думать о том, в чем же все-таки могли его обвинить и как за всем этим может стоять Белый. Но только Шаст генерировал своим усталым мозгом какие-нибудь предположения, как по ушам начинал бить храп мужчины на лавке.

***

      Антон вздрогнул и резко поднял голову, распахнув глаза и захлопав ими. В шее и в спине мгновенно заныло, да так, что захотелось срочного спасительного массажа, ортопедический матрас и пару кубиков лидокаина. Проклиная все вокруг, он схватился за шею, всем своим видом выражая страдание и тихонько выругиваясь, и даже не сразу понял, где он находится.       Когда немного отпустило, он заозирался по сторонам, и все органы рухнули куда-то вниз, на пол. Он был в тюрьме. Точнее, в камере предварительного заключения в участке, конечно, но лучше от этого не становилось. С трудом восстановив в памяти вчерашние события, он с ужасом обнаружил, что он теперь здесь один. Не то, чтобы он всегда мечтал о компании из двух проституток и бомжа — или просто алкоголика, кто он там был? — но тогда вокруг были хоть какие-то люди. А сейчас он абсолютно один, наедине с полицейским, спящим на собственной руке за рабочим столом.       Антон вновь попробовал размять шею и почувствовал, как ему приходится для этого напрягаться. Он все такой же уставший, каким был до того, как заснул, несмотря на то, что сейчас явно уже день.       Шаст глубоко вздохнул, вытер лицо тыльной стороной ладони и предпринял попытку разбудить полицейского.       — Извините, — громко произнес он, но тот и ухом не повел. — Извините, который час? — сказал он уже совсем громогласно.       Полицейский всхрапнул и резко поднял голову, пытаясь проморгаться, как будто ему в лицо резко посветили настольной лампой — Антона это даже немного развеселило.       — Не ори, — предупреждающе огрызнулся он, утыкаясь в свои ладони. — Полдвенадцатого. Не надейся, — зачем-то добавил он, — не время тебе пока выбираться отсюда. Адвокат твой уже приходил, разговаривал со следователем, так что сиди и помалкивай. Преступление-то ты приличное совершил, это тебе не в подворотне стоять с голой жопой, в колготках и со свежими пятихатками в карманах. — Это он наверное о тех девушках.       — Адвокат приходил? — встрепенулся Шаст, немного приободряясь и начиная верить в лучший исход. — Что-то сказал? А могу я с ним поговорить?       — Помалкивать сказал, — деловито повторил полицейский. — Ты сейчас можешь только сидеть и не рыпаться. Если он придет, то там уже со следователем будете решать, можно ему к тебе или нет.       — А могу я хотя бы узнать, в чем меня обвиняют? — в последний раз понадеялся Антон.       Полицейский посмотрел на него, как на полного кретина.       — В сбыте запрещенных веществ, — чуть ли не по слогам произнес он, видимо, чтобы было понятнее.       — Это я понял, — убедил его тот. — Но о чем вообще идет речь? Какие вещества? Где я мог это сделать?       Полицейский кажется окончательно убедился для себя в непробиваемости и тупости Антона, но вслух это произносить не стал, а лишь окинул его презрительным взглядом и сказал:       — Тайны следствия. Никто не обязан тебе ничего разжевывать. И вообще, хватит строить из себя идиота, на зоне это не прокатит.       Шаст весь похолодел, а ноги стали ватными. «На зоне не прокатит, Шастун», — эхом отдалось в голове.       — Но вообще-то по закону… — залепетал он, понимая, что язык уже не слушается, сложить мысли в слова не получается.       — Антон Андреевич?       Он в который раз за последние несколько часов вздрогнул от своего имени и взглянул на того, кто его произнес. Это был не слишком довольный капитан Ребров, который задержал его вчера, но рядом с ним стояла незнакомая женщина в пальто, почему-то одним своим видом успокаивающая и вызывающая доверие.       — Антон, — улыбнулась ему она, а капитан Ребров недовольно на нее покосился и сложил руки на груди. — Меня зовут Ирина, я ваш адвокат. Не переживайте: вы невиновны и это легко будет доказано. Вам осталось провести здесь совсем немного времени, потому что как только вам назначат залог, — она многозначительно взглянула на следователя, — за вас его внесут и вас выпустят до суда. Но и суда никакого не будет, разумеется, потому что вы невиновны.       — Вот откуда у вас эта информация? — спросил Ребров, спокойно, как человек, который уже вконец взбесился и не знает, как донести свою мысль до другого.       — Начнем с того, что вы основывались на косвенных уликах, Дмитрий Николаевич, — по-настоящему спокойно произнесла Ирина, и в этот момент Антон действительно поверил в то, что его выпустят. Она выглядела не просто как человек, который знает, о чем говорит, а как профессионал, который держит все под контролем. — Мой клиент не должен был быть задержан, так как является не единственным подозреваемым во-первых, и прямых улик, доказывающих его вину нет — во-вторых.       Ребров чуть ли не заскрипел зубами, но так и не нашелся, что ответить.       — И что мне делать? — с надеждой спросил Антон, готовый уже расцеловать ее.       — Ждите, просто ждите, — успокоила она.       — Идемте, — выплюнул капитан ей, показательно открывая дверь.       Антон попрощался с Ириной и отполз туда, где спал, чувствуя себя уже гораздо лучше, будто бы камень с души упал. Кажется, он сам только что реально осознал, что невиновен, до этого момента в его голове как-то странно выстраивалась цепь событий, и он предполагал, что мог совершить что-то такое случайно и сам не понять. Хотя, казалось бы, как можно случайно толкнуть кому-то наркоту? Просто прописать пациенту с жуткими болями морфин, а потом взять с него за это деньги? Или самому наесться мефедрона, а потому чихнуть на какого-то милого прохожего?       Он усмехнулся: правда, как он мог сбывать наркотики и сам об этом не знать? Очевидно же, что здесь какая-то подстава, и еще очевиднее, что Белый явно имеет к ней какое-то отношение. Интересно, что он хотел, запугать Арсения и заставить уехать из города или еще сильнее его разозлить, чтобы опять пойти с ним по судам и вытрясти из него еще денег?       В любом случае, Антон знал, что ни того, ни другого у него не выйдет попросту потому, что Арсений так просто не сдается. Шаст был на двести процентов уверен, что Ирина — адвокат именно от него, и что это он сейчас разбирается с этим всем делом. Было очень неловко, но в то же время даже приятно — за Антона никто никогда так не переживает. Он чувствовал себя немного принцессой в башне, стыдновато, ведь он взрослый мужчина и не может сам решить свою проблему, но в то же время его принц — Арсений… О чем еще можно мечтать?       Шаст, конечно, понимал, что отчасти тот делает это из чувства вины, но думать о том, что он волнуется за него, думает о нем и даже хочет заплатить залог, так приятно грела и вызывала желание подпрыгнуть и взлететь.       Кажется, Антон окончательно втрескался. Без шансов на ремиссию. Арсений никак не выходил из головы.

***

      — Антон! — послышался такой знакомый приятный голос. — Антон? Антон, пойдем.       Тот открыл глаза и понял, что вновь заснул, а еще, что его с двух сторон грубо схватили за руки, подняли с пола и поставили на ноги. Он выдернулся из цепкой хватки полицейского и отряхнул куртку, стараясь выглядеть максимально непринужденно и элегантно, несмотря на недавний сон.       Увидев Арсения краем глаза, но так и не решившись взглянуть на него, Антон надел куртку и шагнул за порог, за решетку. Точнее, из нее.       — За вас внесли залог, — пробурчал полицейский.       Через пять минут Шаст уже ехал в машине Арсения к самому Арсению. Как он и предполагал, это он внес залог, он нанял Ирину и вообще добился того, чтобы его выпустили. Он выглядел очень обеспокоенно и убедил в том, что нужно сейчас поехать именно к нему. Никаких возражений и быть не могло.       — Спасибо тебе огромное, — нарушил тишину Антон. Тот повернулся к нему, останавливаясь у пешеходного перехода.       Они уже минут двадцать ехали в абсолютной тишине, но это лишь от того, что от усталости уже правда было сложно формулировать мысли, а Арсений по всей видимости несколько раз хотел что-то сказать, хотел завести разговор, но не решался, давая Антону собраться с мыслями. И тот наконец собрался.       — Я пока не знаю, когда смогу вернуть залог, но… — продолжил он.       — Нет, — тут же сурово отрезал Арсений. — Даже не думай об этом. Забудь. Лучше отдохни сейчас, хватит трепать себе нервы.       — Арсений, это слишком большая сумма.       — Слишком большую сумму Белый отвалил этому отделу, — проворчал тот. — Перестань. В конце концов, это я виноват в том, что тебя во все это втянули. Твою мать, только бы обошлось без суда. Если он все-таки будет, тебя, конечно, не смогут признать виновным, это уже полный бред, мы этого не допустим. Но я думаю, обойдется. Ира — гений, мастер своего дела, она докажет твою невиновность, она все устроит.       — Да, и за нее кстати тоже спасибо. Как только она зашла, мне сразу так спокойно стало, да и капитана этого на место сразу поставила.       — Это она умеет.       — Вы давно знакомы? — спросил Антон, повернувшись к нему. Его бледное лицо практически светилось в дневном свете, а на висках можно было разобрать венки. Под глазами залегли темные круги, выдавая усталость и измотанность, волосы растрепались и вились какими-то крупными кудряшками, которые обычно можно было увидеть только тогда, когда он просыпался. Его профиль: его приплюснутый рельефный носик, тонкие бледные губы и острый ровный подбородок… Какой же он красивый во всей своей усталости и взволнованности. Но Антону куда больше нравилось, когда он спокойный и счастливый, умиротворенный.       Вообще на Арсения можно любоваться вечно, но нет ничего прекраснее, чем разговаривать с ним, узнавать его, его чувства, мысли. Его голова — вот, где удивительный мир.       — Да, уже много лет, — кивнул он, и на его губы легла тень улыбки — он вымотался посильнее Антона, это его бы сейчас отправить ехать домой спать, а не разбираться со всем этим бредом. — Ира Мягкова — одна из моих первых пациенток, которой я сам делал операцию. Аппендикс вырезал. Хороший был аппендикс, — с чувством добавил он, и Антон невольно прыснул. Тот наконец как следует улыбнулся и продолжил: — Я очень волновался, но не подавал виду, она тоже жутко волновалась и мне приходилось ее успокаивать. Знаешь, это как в той шутке: «Доктор, я волнуюсь, это ведь моя первая операция.» «Не волнуйтесь, моя тоже». — Шаст рассмеялся, наблюдая за тем, как Арсений улыбается все ярче.       — И что, удалось тебе ее успокоить? — спросил Антон.       — Да. И мы как-то сразу сцепились языками. Правда она сначала думала, что…       — Подкатывала? — ехидно догадался он.       — Ну… — почему-то смутился Арсений.       — На свидания звала? — не унимался тот, злорадно ухмыляясь. — Запала на ординатора?       — Вроде того, — пожал плечами он, как будто специально отвлекаясь от разговора, и повернул.       — Ждала тебя на ежедневных обходах? Караулила после выписки?       — Ну хватит тебе, — ущипнул его за ногу Арсений. — Не караулила. Просто надеялась на что-то большее, чем милое дружеское общение, а я еще подогревал все это своим шутливым флиртом.       — Она сильно расстроилась? — спросил Антон, понимая, что такая ситуация очень ему знакома. Он постоянно велся на людей, стилем общения которых был флирт, убеждал себя в том, что нравится им, а потом влюблялся в них. И в итоге оказывалось, что все было не так, как он думал.       — Не сильно, я довольно быстро заметил, что начинаю ей нравиться, сразу сказал ей о том, что меня вообще не интересуют девушки, а она все поняла и не стала зацикливаться на этой истории. И вот с тех пор мы очень хорошо общаемся, — он снова помрачнел, печально глядя на впереди стоящую машину, а точнее на наклейку с волком на ней «Ну ты извини, если че», — она вообще одна из очень немногих моих друзей еще из того времени, которых я не разогнал. Она вообще чуть ли не единственный человек, которого я могу назвать своим другом. — Он поджал губы, и Антон взмолился о том, чтобы он сейчас не жалел о том, что сказал это.       — Тебя это беспокоит? — спросил он, и в сердце защемило за Арсения, за такого открытого, уязвимого и измученного.       — Уже не так, как раньше, — пожал плечами он. Не покидало ощущение, что он сейчас делится чем-то настолько сокровенным, что даже представить себе сложно.       — Разве ты не любишь одиночество? — осторожно спросил Антон. — Пару дней назад ты сам сказал мне, что тебе очень хорошо одному, и тебе не слишком хочется общения с людьми.       — Вообще да, — согласился Арсений, постукивая по рулю, — со всеми людьми — да. Но с близкими, с теми, кого я уже хорошо знаю или с теми, с кем меня тянет общаться, мне порой очень хочется поговорить, посидеть и выпить или хотя бы просто поддерживать какую-то связь. Но, знаешь, я тоже хорош: сначала сам от всех изолируюсь, не хочу ни с кем разговаривать и видеться, а потом ною из-за того, что у меня нет друзей.       — А твои друзья не принимали то, что ты любишь быть один? — нахмурился Антон. — Или ты на самом деле не любишь быть один, я что-то не понимаю…       — Нет, я люблю иногда побыть один, мне не скучно с собой наедине, я скорее предпочту не идти на какую-нибудь алкогольную сходку, а прогуляться одному по городу. Но все время быть одному, понимать, что рядом никого нет, что нет близких, с которыми можно чем-то поделиться, что нет людей, с которыми хочется и смеяться, и по душам разговаривать… Это я не люблю. Может, глупо, конечно, в моем-то возрасте, но ничего не могу с собой поделать.       — Ничего не глупо, Арсений. — Антон мягко коснулся его бедра и ласково огладил его. — То, что ты чувствуешь, не может быть глупым, сколько бы тебе ни было лет. А насчет друзей… Мне кажется, что если бы они тебя ценили, то они бы не ушли, если бы ты чаще был один, чем с ними. Это ведь друзья! Если они решили назваться твоими друзьями, то они должны принимать тебя таким, какой ты есть, иначе зачем все это?       — Антон, ты слишком хорошо обо мне думаешь, — покачал головой он. — Я бы мог заставить себя находиться рядом с ними чаще, но я этого не делал, я приходил только тогда, когда мне хотелось.       — Но разве не в этом смысл? — удивился Антон. — «Заставить себя». Да кому ты должен-то заставлять себя? Зачем это?       — Может, потому что так работают отношения между людьми: они между собой общаются? — предположил Арсений, грустно изогнув бровь.       — То есть, ты вообще с ними не общался? — вскинул брови Шаст.       — Нет, общался, конечно, но часто выпадал из компании, а потом, когда приходил, то не понимал, как все так поменялось и что вообще происходит.       — Разве это дружба? — Арсений растерянно взглянул на него.       — А что, они должны были ждать меня? — спросил он.       — Не должны были, — покачал головой Антон. — Но раз уж они назвались твоими друзьями, то стоило бы им понимать, какой ты человек. Если бы человек ценил тебя, то он бы пошел с тобой гулять по городу, а не пить, понимая, что ты не любишь большие шумные компании.       — Ты правда так считаешь или просто успокаиваешь меня? — грустно улыбнулся Арсений. — Скажи, как есть, я не обижусь, — добавил он абсолютно искренне. — В любом случае, спасибо тебе.       — Я правда так считаю, — честно ответил Антон. — Вот я, например, довольно много с кем общаюсь, у меня очень много знакомых. Но близких друзей всего двое-трое, и меня это более чем устраивает. Вот взять хотя бы Стаса: мы с ним с тех пор, как он уволился, виделись всего раза четыре, но при этом довольно часто списывались и созванивались, а даже если нет, то мы оба знали, что мы дружим, несмотря на то, что не видимся каждый день. Качество дружбы на мой взгляд определяется твоим отношением к человеку и твоей близостью с ним. Мы с Димой и со Стасом, например, можем обсудить все, что угодно. А еще, — вдруг вспомнил Антон, — когда я еще в ординатуре рассказал Позу, что я бисексуал и у меня были парни, он, до этого будучи предвзятым к квирам, а особенно к геям, сказал, что ему это неважно и он принимает меня, потому что я его друг. И уже через некоторое время в нем наметился огромный прогресс в плане гомофобии — он поменял свое отношение к этому.       — Вот это очень круто, — с чувством и горечью вздохнул Арсений. — Человек, которого я считал своим лучшим другом, сначала не поверил мне, когда я рассказал ему, потом с какого-то перепугу решил, что он мне нравится, послал меня, а потом еще ходил и смотрел, как Ленин на буржуазию.       — Пиздец, — обобщил Антон. — Ну разве можно называть такого человека другом? По-моему, лучше одному, чем среди людей, которые не готовы принимать тебя, а любят только поржать с тобой или только то, что ты поможешь в трудной ситуации.       — Наверное, ты прав, — задумался он.

***

      — Сильно устал? Давай, поспать ляжешь? Или покушаешь сначала? Я назаказывал тут… — лепетал Арсений, бегая вокруг Антона, снимая с него куртку, вешая ее, чуть ли не раздевая его всего, но не эротично и страстно, а как маленького ребенка, который упал в лужу и теперь его нужно срочно переодеть.       Шаст немного опешил от такой заботы, которую тот и раньше проявлял, но не настолько, как сейчас, и промямлил, что спать он особо не хочет, а вот помыться, поесть и лечь на что-то прямое и мягкое — это он с удовольствием.       — Тогда иди в душ, сейчас принесу тебе полотенце и чистую одежду, — решил Арсений, чмокнул его в нос, совершенно не смущаясь того, что изо рта у него наверняка несло, зубы ведь он не чистил. Антон скромно улыбнулся, сжал челюсть и направился в душ смывать с себя обезьянник.       — А у тебя случайно нет новой, не распакованной зубной щетки? — с надеждой спросил Антон, когда тот, как самая настоящая няня или опекающая мамочка, понесся в спальню за одеждой для своего дитя.       — Случайно есть, — крикнул Арсений. — Я даже не случайно, а специально сходил сегодня за ней. Она в ящике под раковиной.       У Шаста даже кровь к лицу прилила — ну что за милый заботливый бойфренд ему достался? Или он ведет себя так только тогда, когда его парня фактически выпускают из тюрьмы?       Антон быстро скинул с себя всю одежду, залез в душ, сразу включив его на полную, и благоговенно прикрыл глаза. Какое же все-таки облегчение. Он довольно быстро ополоснулся, не став растягивать удовольствие, так же быстро вымыл голову, намылил все тело, смыл, на всякий случай подмылся чуть глубже, чем обычно дома, и засунул себе в рот щетку с пастой.       Уже через десять минут он, чистенький, свеженький и готовенький, вышел из душа, уже почему-то не чувствуя такой уж дикой усталости и даже боли в спине. Все прошло, как только он оказался в квартире у Арсения и расслабился. Он подкрался к тому сзади, потирая руки, — тот просто помешивал кофе в турке — и резко обнял со спины, утыкаясь носом ему в затылок.       — Блять, — вздрогнул Арсений и схватился за сердце.       — Прости, — виновато хихикнул Антон. — Ты чего так пугаешься-то?       — Да у меня просто голова кругом идет, — ответил он и сразу стал гораздо спокойнее, постепенно расслаблялся в объятиях и нежно поглаживал руки пальцами. — Как ты?       — Жрать хочу страшно, — честно признался Шаст, зарываясь носом в его волосы.       — Значит идешь на поправку, — заметил Арсений.       — Боже мой, да вы врач?       — Знаю, сложно в это поверить, — ответил он, и по голосу было слышно, что он улыбается. — А спать? — спросил он уже серьезно.       — Странно, но вообще не хочу, — пожал плечами Антон. — Лучше лягу сегодня пораньше.       — Оставайся у меня, если хочешь, — тихо сказал Арсений, облокачиваясь на него и обнимая его руки крепче.       — Ты боишься оставлять меня одного? — Он самозабвенно вдыхал запах его волос, гладил его бока и живот, но все равно удивился тому, как низко и хрипло прозвучал его голос.       — Я волнуюсь, — признался тот, но так же хрипловато, в противовес своим словам, прижимаясь ближе. — А вдруг опять случится что-то подобное, ты опять окажешься в тюрьме? Если ты снова нахватаешь проблем из-за меня, из-за моих терок с этим уродом?       — Арсений, — протянул Антон, как обычно, вкладывая в это имя все, что было на душе — а сейчас на душе была его сумашедшая близость, его запах и его задница, прижимающаяся к паху. — Ты не виноват. В конце концов, я сам решаю, в какие проблемы мне влезать. Но это неважно, потому что все это решится, я уверен. Смотри: я уже не в участке, у меня есть адвокат, мы с тобой стоим на твоей кухне и собираемся есть. Что может быть лучше?       — Да уж, ты не в ночлежке, что может быть лучше? — проворчал Арсений.       — Ты сейчас напоминаешь мне моего деда.       Дед легонько пихнул его в бок локтем.       — От деда слышу.       Антон огладил его руки и мягко, почти невесомо поцеловал в шею.       — И как ты можешь сейчас думать об этом? — восхитился Арсений. — Тебя ведь обвиняют в таком преступлении, тебе грозит реальный срок.       — И что ж теперь — не жить?       Арсений развернулся в его руках и недовольно на него взглянул, у него даже ноздри раздувались от недовольства.       — Антон, — сурово произнес он.       — Да ладно тебе, все будет хорошо, — на этот раз серьезно сказал тот. — Лишние переживания сейчас никому не помогут, ты только потратишь зря свои нервные клетки. Пусть адвокат разбирается со всеми делами, со своей работой. Я не хочу больше об этом всем думать, одной ночи в КПЗ мне хватило.       — Что там было? — встревоженно спросил Арсений, смягчаясь и приобнимая его за шею.       — Да в общем ничего, кроме одного алкаша и двух проституток, — задумчиво пожал плечами Шаст.       — Стандартный набор.       — Ага. Но вообще, могло быть и хуже. Я сейчас понимаю, что просто очень сильно пересрал и не понимал, что будет дальше, как я оттуда выберусь, но по факту большую часть времени я проспал, так что все нормально.       — Где же ты там спал? — нахмурился Арсений.       — Сидя на полу, на куртке.       — Бля-ять, как твоя спина?       — Ничего, держится.       — Пиздец, Антон, — выдохнул он и покачал головой. — Пиздец, — уткнулся ему в плечо и прижал к себе так крепко, что тот побоялся, что треснут ребра. — Я так испугался… Никогда не был в такой ситуации. Хорошо, что Ира взяла трубку посреди ночи и сразу согласилась помочь, а то я уже не знал, к кому идти и что вообще делать… Мне так жаль, Антош, прости меня. Я не должен был этого допустить.       — Перестань извиняться, — убедительно попросил Антон, внутри тая от этого так легко брошенного «Антош», — не ты же повесил на меня сбыт наркоты.       — Но из-за меня его повесили на тебя, понимаешь?       — Пожалуйста, не думай об этом, — покачал головой Антон. — Давай просто поедим, а потом будем до конца дня валяться в кровати и ничего не делать?       Он долго смотрел на него своими пронзительными голубыми глазами, в которых все еще были вина и беспокойство.       — Да, хорошо, — наконец ответил он. — Давай. — И тут же неожиданно притянул лицо его к себе и впился в его губы своими, целуя отчаянно, чувственно и сразу глубоко.       По всему телу пробежала волна мурашек, и Шаст коснулся его лица, сдаваясь под таким напором, не успевая отвечать. Арсений тягуче целовал его губы, притягивая к себе за шею и за талию, обнимая, как будто бы хочет стать еще ближе. Антон поплыл, уже просто позволяя себя целовать, пока по его бокам, по спине, по груди хозяйничают руками, пока у него во рту так отчаянно орудует горячий язык.       Отстранившись, Арсений выдохнул и посмотрел ему в глаза с такой щемящей нежностью, что захотелось плакать.       — Как же я обосрался, — прошептал он и вновь порывисто обнял его.

***

      Забыть обо всем удалось в таких-то уютных объятиях Арсения и с каким-то новым нетфликсовским сериалом про Новый год в Испании. Они так и провалялись весь день, чем Антон был более чем доволен. Даже Арсения потихоньку начало отпускать.       Шаст сначала даже не осознал, насколько тот был действительно напуган, растерян и взволнован. Он пытался утешить его, хоть как-то успокоить, но тот все бегал к телефону, названивал Ире и только к вечеру более-менее пришел в норму и смог просто лечь и пролежать больше пятнадцати минут.       Когда Антон решил лечь спать, увидел непрочитанные сообщения от Димы и от Стаса, подробно расписал то, что с ним все нормально и что им занимается адвокат, только закрыл глаза, как позвонил Поз. Шаст тихонько выбрался из-под одеяла, чтобы не разбудить Арсения, который уже уснул.       — Да, Поз?       — Шаст! — Еще один переживающий. — Ты как?       — Да говорю же, нормально все, — успокоил он. — Я у Арсения, если что.       — Я так и понял, — выдохнул Дима, видимо, успокоившись, услышав его голос. — Твою мать… Мы все тут чуть с ума не посходили, особенно Арсений твой. Кстати, Стас обо всем догадался…       — Да это не проблема, — отмахнулся Антон. — Я и сам хотел ему сказать.       — Знаешь, он так переживал.       — Стас? — удивился Шаст.       — Да нет, Арсений. Стас тоже, конечно, он тоже пытался позвонить адвокату, но Арсений всех опередил: мне кажется, что он вообще все свои связи поднял, всю Москву на уши поставил. Он и в отдел ездил в три часа ночи, срался с полицейскими, чтобы его пустили, но его не пустили. Адвоката хорошего как из-под земли достал. Вообще всю ночь ебал нам мозг, как ты там, бедненький. Я понял, что та история, на которую ты намекнул скорее всего как-то с этим со всем связана, но… Не знаю, по-моему дело было не в этом.       Антон дослушал его, глупо раскрыв рот.       — Думаешь, от чувства вины? — потрясенно спросил он.       — Нет, я как раз о том, что не в чувстве вины дело, — многозначительно произнес Дима.       — А в чем?       — Кажется, он очень жестко в тебя влюбился, братан, — усмехнулся Поз, говоря при этом абсолютно серьезно. — Не думал, что он на такое способен, но я всю прошлую ночь наблюдал подтверждение этому своими собственными глазами.       Антон еще несколько минут, пребывая в абсолютном потрясении, поговорил с Димой, а потом вернулся к Арсению, так мило спящему, спрятавшему носик под одеялом. Все внутри в очередной раз разорвалось от нежности и благодарности.       Шаст залез под одеяло и крепко обнял его со спины, будто боясь, что его кто-нибудь украдет, и так и уснул, думая о словах Поза.