[НАГ]
19 октября 2022 г., 14:28
У Икара были красивые руки, но — не свои. Железо на бледной плоти смотрелось странно-органично, как будто иных рук ему и не полагалось; они, узорчатые, внешне почти совершенно невесомые, подчинялись ему так послушно, лучше родных у любого другого. Кто-то даже говорил, что Икар сам себе сделал их тогда, когда у него ещё были собственные. В это легко было поверить — если даже с механическими он умудрялся создавать такие волшебные вещи, то сделать самому себе руки для него точно было бы раз плюнуть.
Никто и никогда не видел, как он работал, это было едва ли не главным табу в Третьей. Если он был придворным волшебником, то и поблажек у него было гораздо больше, чем у других — взамен за его искусство. Даже воспитатели и директор относились к нему по-особенному и не кривили губы от выбритых висков и растянутых мочек ушей так, как при виде очередного ирокеза у очередной Крысы.
Сейчас Икар курил, изящно вытянувшись на подоконнике под громадной клеткой, из которой свисали чуть побелевшие от недостатка солнца лианы-побеги. У него была красивая трубка, которую наверняка вырезал кто-то из старшеклассников — дерево было не его рабочим материалом. Его за это даже уважали: не трогал умершее, а только то, что и не было живым никогда.
На этот раз Наг не стал его одёргивать и требовать, чтобы он убрал трубку обратно в шкаф. Цветы, кажется, относились к вредной привычке Икара довольно благосклонно и не собирались из-за неё увядать, а большего вожаку Птиц и не нужно было. Он и сам из-за него пристрастился к курению и иногда, когда они оставались наедине, просил одолжить трубку. Ему нравилось, откинувшись на спинку кресла, смотреть на плывущие колечки и завитушки дыма. Может, это даже напоминало о никогда не встреченных далёких предках, о ярких коврах и бедных циновках, о киноварных кафтанах и изогнутых мечах, о степных просторах и воинственных кличах.
Для других Птиц, сновавших бесшумно между ними, часы их взаимного одиночества, такие, как сейчас, были неприкосновенными — нельзя было ни отвлекать, ни шуметь, ни болтать. Икар тоже был в каком-то смысле их вожаком, и такие встречи воспринимались их общим советом. Может, даже Советом.
— Я наведаюсь в Четвёртую. Насчёт крестника Волка.
Это прозвучало именно так, как и задумывалось — не вопросом и не размышлением, скорее каким-то очевидным фактом. Но Икар — как и некоторые из Птиц повнимательнее — знал, что так их хан просил у него наставления. Он даже бросил осторожный взгляд в ответ, стараясь определить, обеспокоен ли их вожак, или попросту ему любопытно.
— Не выйдет. Он сейчас у Пауков. Говорят, опять что-то себе сломал.
— Как фарфоровый, — нахмурился Наг. — Думаешь, скоро выпустят?
— А кто их знает, — качнул головой Икар. — Пауки же.
— Да. Пауки.
В комнате будто стало немного светлее. Эта неожиданная заминка, пришедшая извне, оказалась как никогда кстати. Забот серьёзнее у Нага пока что не было. Да и эта была, честно говоря, не так важна — что домовцам всего один новенький?
Достаточно было откинуть голову назад и прикрыть глаза, чтобы все мысли привычно ускользнули прочь. Если у Нага и были особые способности, то эта — идеальное владение собой — точно входила в их число; она не была свойственной вожакам стай добродетелью, но его определённо красила. Одним движением Наг сбрасывал с себя, как змеиную кожу, все переживания — или просто прятал их глубже внутри, этого никто не мог сказать наверняка.
Он мягко потянулся всем телом, почти чувствуя, как импульс добежал до пальцев ног, но зная, что это только мираж. Наверное, это чувствуют заблудшие путники в пустыне — благословенное наслаждение утратившего себя самого человека. Вот только он не был человеком — лишь коброй, которой пустынные миражи не страшны.
— Т-там этот... ну, к тебе... в смысле, к вам... — раздался смущённый голос младшего, и Наг распахнул глаза и уставился в дверной проём.
Дракон был единственной Крысой, наведывавшейся на их территорию; другие тоже топтались на границе, но не отваживались её перешагивать. Даже сумасбродный Мальвина — Наг не был уверен, какого сейчас у него цвета голова, но старая кличка приклеилась к нему намертво, как и несчастные волосы, которые перекрашивали с завидной частотой — даже Мальвина не рисковал. Птицы слыли мирными, но проверять это на деле не хотел никто.
— Золотко, — презрительно-почтительно поклонился Дракон. — Заслужил ли я вашего дозволения ещё немного побыть на благословенной земле птичьих богов?
Получив в ответ милостивый жест рукой, он тут же уселся на край кровати, закинув ногу на ногу. Даже сидя, он словно возвышался над всеми, и взъерошенные светлые волосы ничуть не убавляли грозности от его вида. Никто не знал точно, сколько ему лет, — думать о таком в Доме вообще казалось странным, — но он точно был старше большинства Крыс и, кажется, неуклонно приближался к выпускному году, как и Икар. У Нага ещё было немного времени в запасе.
Как и всегда, Дракон был одет невесть во что — что-то яркое, красное (Нагу было приятно, наверное, ему этот цвет нравился больше прочих), синее, фиолетовое, зелёное, блестящее и колючее, кожаное и потрёпанное. В руках он держал горшок с отколотым краешком, и повсюду за собой рассыпал мелкие пылинки земли, о которых (относительно) чистоплотные Птицы непременно позаботятся, но чуть позже. На ногах — Наг никак не мог отделаться от привычки смотреть людям на ноги — тяжёлые ботинки, наверное, из натуральной кожи или чего-то очень похожего. Такая добротная обувь вечно была у него одного во всём Доме.
Наг не спрашивал, откуда Дракон взял этот цветок или даже сам этот горшок. Наверное, ему просто не хотелось этого знать, или он и без того отлично понимал, что все подарки Дракона приходили из Наружности. Если это будет произнесено вслух — тогда Наг не сможет оставить их себе.
Они так пристально смотрели друг на друга, что исчезновение всех остальных, кому не повезло оказаться в комнате Птиц, осталось незамеченным. Наверное, оба придумывали вопрос позабористее. Каким бы чурбаном Дракон ни выглядел, ему доставляло особое удовольствие а) философствовать; б) ставить Нага в тупик; в) совмещать первое и второе.
— Кем ты был бы в Наружности?
Наг бросил быстрый взгляд, и Дракону, как всегда, показалось, что об этот взгляд можно порезаться. Весь Наг со своими ханскими замашками, достойными вожака целой стаи, был похож на разбитое зеркало — отражение тебя самого, но попробуешь прикоснуться и неизбежно поранишься. Может, поэтому и глаза у него красные-красные.
— Я не помню, каково это, — отвернулся Наг. — Почему ты вообще о ней заговорил?
Дракон пожал плечами и посмотрел на стену.
— Мне кажется, в последние дни она будто стала ближе.
Не слышать в его хрипловатом баске привычной насмешки было по меньшей мере непривычно. Наг избегал лишний раз смотреть на него, и потому ориентироваться приходилось лишь по изменению в голосе; он даже прикрыл глаза, чтобы ничто не отвлекало от Дракона.
— Так отойди.
Вечно сухие слова Нага загорчили, и Дракон не мог не посмотреть инстинктивно на укрытые чёрным пледом ноги с босыми ступнями, торчавшими из-под него. Он знал — видел мельком, что на них до самых бёдер расцвели другие цветы, золотые, ярче солнца за мутным стеклом окон в классах. За окнами в коридорах и комнатах стай и вовсе никакого солнца обычно видно не было.
— Куда теперь? — огляделся вокруг Дракон, неловко погладив горшок по шероховатому глиняному боку.
— Поставь на подоконник, пусть наберётся сил, — властно кивнул Наг в сторону окна.
Дракон обхватил своими руками-лапищами горшок, почти аккуратно приподнял, перенёс бережно к подоконнику и замер, заметив, что там места уже не осталось. Кое-как пришлось отодвинуть локтем горшок с запавшим на сторону кактусом, игнорируя упавшую на пол старую пепельницу, и новый горшок, почти не опасно накренившись, занял своё место на подоконнике.
— Если когда-нибудь Дом опустеет, — заговорил вдруг Дракон, задумчиво глядя на уставленный горшками подоконник. — И всё вокруг опустеет, археологи однажды найдут тысячи останков разложившихся цветов. Наверное, решат, что тут какой-нибудь храм. Они недалеки от правды. Были бы, разумеется.
— Дом никогда не опустеет.
— Ну-ну, — улыбнулся Дракон. — Крысы сбегут первыми. Но — если я останусь — может, стать призраком у вас? Загоняю новеньких и буду требовать чего-нибудь за вход в туалет. Или прикинусь волшебным и буду исполнять желания. Любой вопрос за...
Взмах руки едва успел остановить какую-то похабщину. Дракон звучно расхохотался, и Наг едва успел повернуть голову, чтобы спрятать собственный призрак улыбки; он покрепче сжал твёрдые ручки кресла с истончившейся обивкой.
— В этой жизни мне тебя уже много, — холодно подчеркнул Наг и поднял подбородок так, что приглушённый свет из окна обрисовал его профиль.
Сейчас он был даже немного похож на творение рук Икара.
***
— Икар?.. Вот так — с восторженным придыханием и деликатной паузой после — Икара звал всего один человек в Доме. — Заходи, Щенок, — миролюбиво откликнулся Икар. — Тебе чего? Младший проворно пробрался в комнату, ловко перескакивая через цветочные горшки и не задевая ровным счётом ни один на своём пути. Он устроился на своём обычном месте — на табуретке у рабочего места Икара — и доверчиво подставил макушку под радушные механические пальцы, выпрашивая для себя немного ласки. — Я про Грома, — начал он, когда с их маленькой приветственной церемонией было покончено, и оба остались друг другом довольны. — Хотел спросить совета. Он убежать хочет, а я ведь знаю, что это глупо... он не слушает. Совсем-совсем, честное слово. Он подтянул колени к себе, упершись пятками в край табуретки и опасно накренившись назад; уже по одной этой позе Икар видел, что Щенок действительно переживал. Он всегда и во всём был словно на ладони. Правда, он так же быстро отвлекался и забывал о чём-либо, терзавшем его. Например, стоило ему теперь увидеть белую маску, наполовину склеенную из папье-маше, как беспокойство о Громе было пока что решительно отложено в сторону. Нависнув над столом и даже облокотившись от него, чтобы не потерять равновесие, Щенок принялся рассматривать новую поделку, стараясь не сломать её, одним даже выдохом. — Передали, что новенькая просила сделать себе, — пояснил Икар. — Говорят, у неё половина лица вся в шрамах, так что думала так их скрыть. Но ты же и сам знаешь, что самые страшные шрамы обычно не на лице. Я бы не прятал. Щенок задумчиво кивнул, тут же принявшись размышлять о том, что ему сказали. Наверное, он и правда понимал. Он уже встречал того, кто стеснялся веснушек, хотя был слепым и не знал, что на деле они — самое прекрасное, что только могло быть у человека. — Дай ему привыкнуть. Дело не в том, что он на новом месте, а в том, что не на старом. Мне кажется, Дом примет его, — Икар потянулся за трубкой на столе, и Щенок поспешно-услужливо подхватил зажигалку рядом, помог раскурить. Икар с наслаждением выпустил струйку дыма с губ. — Я помогу, — широко и воодушевлённо улыбнулся Щенок. — Он научится понимать и перестанет столько всего спрашивать. — Гром в надёжных лапах, — рассмеялся Икар, и смех у него был хрусткий, как свежий снег. — Приводи сюда, если что. Верь нам, мы старые Птицы.***
Мягкие — совсем не то, что Икаровские — пальцы ветра запутались в его чёрных, темнее ночи, волосах, и растрепали сильнее прежнего стянутый на затылке пучок. Икар позволял ему всё. Он готов был очередной частью Дома — кусочком железного настила на крыше — или останками цивилизации, если природе захотелось бы присвоить его себе, как вросший в землю и опутанный вьюном велосипед. — Ветрено тут, — пожаловался Икар, ловко перебираясь через люк. — Ты же не мерзнёшь, бросай прикидываться, — фыркнула девушка. Она наверняка залезла на крышу не как все, а через окно, совсем не боясь сорваться со скользкого карниза и упасть. Ей мало что страшно. Её не останавливают ни строгие воспитательницы женского крыла, ни выговоры, ни наказания, ни визиты в Могильник: она бросает вызов всем и каждому одним своим видом, дерзкими синими огоньками в глазах, словами, делами и проколами на ушах, бровях и под губой. Немного смягчившись, она расправила краешек пледа, на котором сидела сама, позволяя Икару уместиться рядом. Ему не нужно было много — он и сам подходил своим тонким-хрупким протезам, снова напоминая о вековечном вопросе обитателей Третьей и не только — кто был раньше, Икар или его «крылья». — И перчатки не нужны, — похвастался он, с состраданием глядя на то, как девушка зябко куталась в свой синий свитер. — Какие новости, Хозяйка? Она задумчиво смотрела прямо перед собой, на покатые верхушки деревьев, казавшиеся такими ненастоящими. Может, и их нарисовал Май? — Всё по-старому. Новенькая уже почти не плачет. Говорит, ей больно плакать. Быстро учится, но больше молчит, стесняется голоса. Тонкая, искусно сделанная маска легла на колени Хозяйки, и та машинально накрыла её ладонью, задев прохладные железные пальцы Икара. Он не вздрогнул и не поспешил убрать руку. Даже если девчонки были редкими гостьями на мальчишеской половине, его и Хозяйку связывало нечто более сильное, чем предрассудки и влюбчивость. Они были слишком хорошо знакомы, чтобы что-то такое могло вмешиваться в их жизни. — Спасибо, — коротко кивнула Хозяйка. — У вас, вроде как, тоже новенький. Шуму наделал? — Грому, — усмехнулся Икар и немного поелозил, пытаясь извернуться так, чтобы трубка сама выпала из кармана. Хозяйка сама поднесла мундштук к тонким губам Икара. — Забавный. Почти уверен, что тебе понравился бы. Она помогла ему зажечь трубку, и он лениво перегнал мундштук в угол рта, пожевывая кончик. Ему нравилось курить, и больше всего на крыше. Так он словно мог проверить, что над ними, там, куда убегает дым от его трубки, над ними нет колпака, не кончается холст, на котором нарисована вся странная-ненастоящая Наружность вокруг. Так он понимал, что это не декорации, и примирялся с собой, снова и снова находя тонкую нить, помогавшую ему изредка выбираться в ночную Изнанку. Над обломком антенны белой галочкой кружилась ворона, и Икар с любопытством смотрел на неё. Ему казалось, что он её уже видел, но в стенах Дома; странно для Птицы такого не знать. Наверняка кто-то из домовцев в очередной раз нашёл подбитого птенца и даже выходил — удивительная способность к заботе для тех, кто сам её не знал. Не Первая и не Вторая: одни не стали бы марать холёные руки, другие пустили бы ворону на чучело. Не Третья — он бы точно был в курсе; Четвёртая или Шестая. Надо бы у Щенка спросить. Хотя какое Икару, в сущности, дело, чья-то эта ворона или вовсе ничейная. Задрав голову, он глядел на кольца дыма, неспешно поднимавшиеся к небу и выше, за края холста.
