Память прикосновений

~~~

Два года назад…

      Она с силой опускала ладони на деревянное полотно, с каждым новым ударом сокращая временной промежуток. Распахнув дверь, Северус проглотил готовое сорваться с его губ проклятие. Красные глаза и напряжённо сжатые губы не оставляли простора для фантазий.       — Гермиона? Что случилось?       — Мне очень нужна помощь, Северус…       Она проскользнула мимо него, направляясь к лестнице, что вела в лабораторию. Едва она переступила порог, как тут же зарылась руками в свою сумку, лихорадочно извлекая на стол баночки и свертки.       — Сердцевина пиона… сердцевина… — она обречённо застонала, и в этот момент Северус обхватил её за плечи и встряхнул.       — Мисс Грейнджер! Гермиона! Остановись!       Она в растерянности хлопнула глазами и замерла в его руках.       — Что произошло?       — Я только узнала, только узнала… Я пропустила это лето, не навещала их… Я бы узнала раньше, но…       — Гермиона! — его терпение не было безграничным, и если она не начнёт говорить…       — Родители! Мои родители! Они подхватили лихорадку, забытую тропическую болезнь. Они путешествовали по Африке, давно хотели там побывать. Тяжелая форма, сильное кровотечение, тяжелая дисфункция органов… Врачи пытаются, но против них — время. Зелье. Я нашла рецепт, принесла ингредиенты, но я не могу его сварить! Я…       — Ну, надо же, ты нервничаешь!       — Северус! — Гермиона взвизгнула, не замечая, как снова расплакалась. — Просто помоги мне, — она отерла непрошенные слёзы.       Руки Гермионы жили своей жизнью, заставляя дрожать очередной сверток, который она извлекла из своей сумки. Северус неспешно забрал ингредиент, и спокойно обошёл рабочий стол, достал небольшой котел и, оперевшись руками о столешницу, внимательно посмотрел на Гермиону.       — Вот, — она суетливо вытащила измятый лист, протягивая его зельевару.       Больше они не произнесли ни слова. Северус методично рассортировал ингредиенты, добавил из своих запасов то, чего не хватало, и спокойно зажег огонь под котлом. Гермиона опустилась на высокий стул. Запутав ноги в перекладине, она сжала свои дрожащие ладошки коленями и ни на минуту не оторвала своего взгляда от рук зельевара. Заставляя его внутренне усмехаться, замечая, что даже подавленная и растерянная, она продолжала неустанно смотреть и впитывать. На несколько часов в лаборатории поселилась тишина, прерываемая лишь шипением котла и лёгким треском огня под ним. Но было в этой тишине и нечто большее. Молчаливое понимание и поддержка, единство мысли и действий. Это была тёплая тишина, такая, в которой понимаешь, что ты не один.       И когда Северус протянул ей два флакона, она лишь кивнула и стремительно покинула его дом, понимая, что сейчас будут не уместны ни слова благодарности, ни слезливые объятия.       Когда спустя пару дней его дверь снова подверглась нападению, Северус ожидал самого худшего. Однако то, что он увидел, заставило его саркастично усмехнуться. На пороге стояла всё та же Грейнджер, в волосах которой запутались мелкие веточки и осенние листья.       — Неудачно приземлилась, Гермиона?       — Когда ты успел добавить в ограничения водоворот? Этих листьев нет разве что у меня в… Ай, да, о чём я! — она несколько раз провела руками по мантии, отряхивая её, и вошла в дом.       У них была своя интересная игра. Когда он понял, что она вычислила все составляющие части его нехитрого барьера от маглов, он каждый раз добавлял что-то новое. Что заставило бы мисс Грейнджер немного попотеть, прежде чем ворваться в его уединение снова. И большую часть она угадывала и нейтрализовала, но он всегда был рад, когда что-то ей не удавалось. В такие моменты она просто садилась посередине пустынной дороги и кричала, что она сдаётся. И он милостиво пропускал её в свой дом, молчаливо принимая её негодующее поражение.       В большей своей части его шутки были безобидны, удовлетворяя его не лучшие стороны, но несколько раз ей здорово досталось. Она обозвала его злобным карликом, а он — бездарной ведьмой. Но никто из них даже не подумал о том, чтобы упростить себе жизнь и отменить мелко-пакостные элементы их общения.       — Намусоришь листьями в гостиной — заставлю убирать весь дом.       — А твой дом нуждается в уборке? Я думала, тут даже на пылинки стазис наложен!       Северус усмехнулся, наблюдая, как она снимает мантию, оставляя на вешалке у входа, и опять что-то выискивает в недрах сумки, постепенно спускаясь в лабораторию. Северус терпеть не мог самоволия в своём доме. Но мисс Грейнджер с самого начала вела себя так, словно понятия не имела о том, в чей дом она ввалилась. Словно, ей было наплевать, что это дом бывшего угрюмого профессора, а не многолюдная Нора с её обитателями. И Северус почти смирился с тем, что Грейнджер всегда без разрешения проникала в его гостиную. И даже — почти смирился — с тем, что она всё также бесцеремонно спускалась в его святая святых — лабораторию. Однако после того, как она несколько раз намеренно его подразнила, поймав на слишком уж большой эмоциональности из-за её проникновений, он счел самым правильным просто игнорировать. Потому что, по большому счету, она не собиралась наносить непоправимый урон. Она просто проверяла его на прочность. И он не был бы собой, если бы не стремился доказать ей, что его всё также сложно чем-то задеть.       Поэтому и в этот раз, Северус молча наблюдал, как она аккуратно выкладывает что-то на стол.       — Как родители?       Гермиона замерла, недоверчиво всматриваясь в лицо Снейпа. Пара слов оказалась для неё неожиданностью. И она пыталась понять, что именно сейчас скрывается за его словами? Ждать ли ей насмешек за её растерянность и нервный тремор рук, или же сейчас он просто проявит обычное нормальное сочувствие?       — Что? — он слегка передернул плечами.       — Всё хорошо, Северус. Спасибо, — Гермиона опустила взгляд к носкам его ботинок. — Я, собственно, потому и пришла…       — А что, совы больше не летают?       — Нет, Северус! Не летают! Потому что нормальные люди благодарят лично! — она как-то быстро оказалась рядом с ним, ткнув указательным пальцем в пуговицы его сюртука. — Потому что нормальные люди, принимают слова благодарности с радостью и пониманием! А ты! Да я даже обнять тебя не могу, потому что ты решишь, что я тронулась умом и мне пора в Мунго! Я даже не могу на мгновение зарыться лицом в твоё плечо, чтобы молчаливо выдохнуть в него своё облегчение! Потому что — никто не обнимает таких, как ты, верно?       Верно. Всё сказанное ею было верно. Но Северус впервые ощутил, что её объятия он истолковал бы именно так, как она хотела. Она вообще могла бы наброситься на его плечи ещё с порога, и это было бы вполне в её духе, но она сдержалась. Он всегда знал, что при всей её браваде и наигранной уверенности, ей иногда не хватало вот этих вот простых вещей: объятий, поддерживающего касания плеча, молчаливого жеста одобрения. Это было не нужно ему, он давно уже перестал быть зависим от этих вещей, а может просто не помнил, как это бывает в обычной жизни. Но этого было мало ей. Он несколько раз замечал её порывы, когда она протягивала руку, и тут же её отдергивала. Тактильность — была ей не чужда. Но её — не принимал он.       — Дышать мне в плечо обязательно? — он ехидно хмыкнул, чуть приподнимая бровь.       — Или плечо или объятия!       — Какое благодарное насилие, мисс Грейнджер!       — Какое саркастичное «не за что», мистер Снейп! — Гермиона вздохнула. — Да не нужно мне всё это! — голос её немного дрогнул, выдавая невыплаканные слёзы и непрошедшее волнение. — Иную форму ты не примешь, поэтому вот, — она обвела рукой разложенные свёртки. — Я принесла то, что ты использовал из своих запасов. Спасибо.       Она вдруг как-то обмякла, опустила плечи, и сделала шаг к выходу.       — Не стоило, Гермиона…       Прозвучавшие слова даже ему показались насмешкой, и ему впервые стало неловко. Он знал, что память так и не удалось вернуть, что она годами наблюдает со стороны. И даже после того, что она сделала для них, она не может насладиться радостью от отложенной смерти. Она — для них чужая, а они — всегда будут внутри неё. И почему-то он был уверен, что ни одна душа в Хогвартсе о произошедшем не знает. Она использовала магию в мире маглов. Подобное могло стоить ей немалых неприятностей. Но, скорее всего, она опять бы обернула всё как очередную попытку вернуть. В аврорате уже давно махнули на это рукой, зная, что время от времени, она всё ещё пытается. Именно поэтому, она использовала зелья.       — Да, не стоило, — тихо выдохнула она.       Он всё же остановил её, удерживая за плечо и заставляя поднять на него взгляд.       — Мне было не трудно, ты бы всё равно не смогла.       — Я знаю. Поэтому и пришла.       Грейнджер плохо на него влияла. С каждым своим приходом она заставляла чувствовать не те эмоции, которых он желал. Точнее, он вообще не желал, а она заставляла. Вот и сейчас. Он удержал не потому, что хотел. Потому что для неё — сейчас — так было правильно. И нужно. И он совсем не удивился, когда она подалась ему навстречу и всё-таки мимолетно коснулась его щеки. Полноценного касания не получилось, он инстинктивно вскинул подбородок, отворачивая лицо. Но даже этого лёгкого росчерка хватило, чтобы он замер, понимая, что…       — Поцелуй меня, Северус…       Её шепот был едва различим, но слова мгновенно проникли под кожу. Северус сильнее сжал её плечо, всматриваясь в глаза Грейнджер. Её благодарность приняла неожиданную форму. Никто из них — во всяком случае, он — никогда не рассматривал подобную возможность.       Не отказать?       Или не отказаться?       Он был достаточно взрослым мужчиной, чтобы замечать, что с годами Грейнджер стала гораздо привлекательнее. Выросла. Научилась распоряжаться собой. Он понимал, что никто из них не питает иллюзий. Ни она, ни он.       Позволить?       Или воспользоваться?       Она истолковала его молчание как всегда по-своему. Извернулась, оказываясь с ним лицом к лицу, и впилась в губы, не позволяя ему возразить. Адреналин ударил в голову, едва он осознал, что его собственный выбор…       Не отказаться?       Он кожей ощутил, как её измученные нервы натянулись ещё сильнее в ожидании того, что её сейчас оттолкнут, а после, и вовсе могут запретить показываться на пороге. И это — польстило. Решительность, за которой пряталась неуверенность. Инстинкт, за которым скрывалось лишь желание ощутить теплоту поддержки. Пусть и в столь странной форме.       Не отказать…       Его рука, неожиданно скользнувшая на её затылок, привлекла ближе. Безответное — превратилось в нечто безумное, глубокое, яростное, изголодавшееся. Выбор и потребность смешивались в порочном водовороте эмоций. Натиск заставил её дрогнуть, но не издать ни единого звука.       Напряженность первого касания откатила, возвращаясь новым поцелуем без напора, словно давая им обоим время осознать. Язык осторожно скользнул между губами, показывая, что может жалить, а может и приносить удовольствие. Может ранить, а может и исцелять. Ушла неловкость, оставляя на поверхности только острое противоречивое желание — взять.       У кого и что — было лишь следствием.       Уже никто из них не задавался этим вопросом, особенно после того, как по спине, сжимая, скользнули руки, привлекая ближе. Его рука снова вернулась за затылок, не позволяя отстраниться. Прикосновения становились всё более напористыми и властными. Стянутые в кулак на затылке волосы надёжно фиксировали, позволяя ему неторопливо изучать её поцелуем.       Она доверчиво прижалась ещё ближе, позволяя ему вести, чувствуя, как поясница вжалась в столешницу, разрешая приподнять себя, добровольно впуская его меж коленями. Ладони терлись о шершавость его сюртука, охватывая шею, и спускаясь по спине. Новый глубокий поцелуй. По бедру Гермионы скользнула жёсткая широкая ладонь, охватывая и вынуждая придвинуться ближе. Заставляя чувствовать напряжение мужского тела. Её дыхание сбилось, и дело было вовсе не в удушающих поцелуях. Всё дело было в ответном отклике, в точках соприкосновения, в осознании ответной реакции. Требовательная ласка, давала понимание необходимости.       Кого и в чём — уже было не важно.       Касания сместились на шею, заставляя кожу реагировать, заставляя вздрогнуть от укуса, а после — ощутить движение горячего языка, обводящего оставленный след. Его пальцы чуть сдавили горло, вынуждая её подчиниться.       Гермиона повела рукой, попытавшись скользнуть ладонью под пуговицы его сюртука. Но Северус решил иначе. Одно нетерпеливое движение и оба её запястья оказались заведены за спину, прижаты к столу. Он удерживал её не хуже, чем дьявольские силки. Это всегда была игра по его правилам, в которой Гермионе было не выиграть. Желала ли она? Ответа не было. Просто она больше не хотела видеть боль сгорающего Феникса. Это ему так хотелось верить, что его взгляд холоден и пуст. В её же понимании — в его глазах мешались боль и ярость, злость и обреченность, обида и отречение. И лишь сейчас, где-то там, на самом дне, робкими всполохами замелькала страсть, так отдаленно напоминающая — жизнь.       Одно порывистое движение и мысли о неправильности происходящего испарились. Его горячие жёсткие пальцы сместились с ягодицы меж бёдер, сдвигая ненужное в сторону, скользя по возбужденной плоти. Без нежности, остро и почти болезненно. Он провёл пальцами по складкам, задевая, и Гермиона почти заскулила в поцелуй. Потому что его движения — обжигали и заводили. Каждый звук на его губах заставлял его слегка улыбаться, словно убеждая… Сражая своей простотой в неожиданности понимания.       Отклик…       Осознание вылилось в порывистый и глубокий толчок пальцев в тело, вызывая приглушённый вскрик. Заставляя её снова углубить поцелуй, заставить её двинуться навстречу. Но Северус продолжал удерживать и податливое тело, и запястья, сжатые его рукой. Положение сводило с ума, и толчки пальцев, ласкающих изнутри, чуть сгибающихся, приносили ей яркий спектр ощущений. Они то замедлялись, то ускорялись, то расходились, лаская подрагивающие пульсирующие стенки, разгоняя волны возбуждения по телу.       Наваждение чуть откатило, стоило им разорвать поцелуй и окинуть друг друга внимательным взглядом. Она скорее чувствовала, чем видела, его усмешку от её сведённых от напряжения бровей. Он же с удовольствием наблюдал. Рассматривал каждую её эмоцию. Наслаждался, снова делая глубокий толчок до упора, чуть проворачивая в её теле пальцы. Потрясающая отзывчивость, одурманивающая чувственность.       Гермиона откинула голову назад, пытаясь вдохнуть. Собственное тело казалось натянутой струной, готовой порваться в любой момент. Она просила лишь поцелуй, совершенно не ожидая, что они зайдут дальше. Что одно единственное прикосновение запустит цепную реакцию. Совершенно не ожидая такого ошеломительного отклика. Это удивляло, возбуждало, придавало ей сил. Лёгкое головокружение мешало сосредоточиться, но едва он потерял бдительность, как она рванула руки, высвобождаясь из его захвата. Его ответная дрожь, стоило её руке скользнуть по его груди и животу к паху, вызвала чувство очень близкое к эйфории от паров Амортенции, заставляя царапнуть скрытое через ткань.       Он наблюдал. Пронзительно всматриваясь в её лицо, в тот момент, когда её ладони справлялись с молнией, и почти вырывали пуговицу. Затуманенный взгляд разбивался о ясность темноты. Его пальцы в её теле чуть замедлились, но не остановились, словно поощряя на дальнейшее. Выбросив остатки стеснения и неверия, она сомкнула свою ладонь на напряжённом горячем органе, чуть замирая от предвкушения. Ей было достаточно пары секунд, чтобы подстроиться под ритм внутри своего тела, скользя по мягкой коже, обволакивая прохладой своих ладоней. И поначалу робкие движения постепенно набирали силу, вызывая болезненное напряжение и заставляя его тихо зашипеть, сквозь сжатые зубы. И затуманенный взгляд, наконец, встретил поволоку другого, принося очередное подтверждение уже для неё.       Отклик…       Затянувшаяся игра плавила внутри всё. Рушила барьеры, рушила недопонимание, отторжение, раздражение и ещё сотню уже испытанных друг к другу прежде эмоций. Поцелуи снова потеряли осознанность и всё больше напоминали укусы. Вторая рука бесцеремонно смяла блузку, желая коснуться небольшой груди, пусть так, пусть ощущая натяжение ткани. Гермиона уже не молчала, поскуливая и требуя большего. Выгибалась сильнее, давая ему возможность нового болезненного захвата. Ощущая под своими ладонями каждую венку, пульсирующую от напряжённого желания.       Северус замер. Убирая руки и тяжело дыша. Предлагая последнюю возможность сделать выбор. Молча и цепко следя за дальнейшими действиями. Она отпустила его, поднимая свои ладони и касаясь его лица, оглаживая крылья носа… Нетерпеливый то ли стон, то ли рык… и снова она потянулась первой… Направляющее движение и глубокий толчок сильных бёдер, почти вынудивший повалиться на спину, но он поддержал. Позволил ей найти опору, подхватывая ноги под колени. До предела внутрь, наслаждаясь сокращающимся телом так, что раздувались хищно крылья носа, втягивая тяжелый воздух лаборатории. Вместе с участившимися выдохами нарастали толчки, сводившие с ума обоих.       Никакого замешательства и робости. Предельно глубоко и резко, наблюдая за реакцией, ожидая крика, стонов. Но Гермиона молчала, боясь разрушить взаимное наваждение. С каждым новым толчком теряя возможность нового вдоха, ощущая предельную наполненность. С каждым новым ударом теряя связанность мыслей, ощущая лишь нарастающее напряжение. Отчаянно цепляясь за остатки самообладания, чтобы не взорваться оргазмом сейчас. Но по телу прошла волна дрожи и она уже не понимала — от подступающего оргазма или от его проникновений до предела.       — Смотри на меня…       Хриплый голос Северуса разрезал вязкую тишину лаборатории, заставляя тягучий воздух всколыхнуться вокруг разгоряченных тел. Заставляя её опереться на локти и зависнуть на краю бездны его глаз. Звуки слияния обрушивались водопадом, снося последние границы сознания, рассыпаясь у ног камнями сошедшей сели. Тишина снова разорвалась уже её криком, когда Гермиона скатилась в пропасть наслаждения и боли.       Не её.       Его.       В замершем на мгновение взгляде Северуса она видела, как сгорает его боль, обращая его самого в пепел, который осыпался на неё тяжестью его подрагивающего тела. Зарывшиеся в волосы пальцы дарили ему ласку, позволяя преодолеть момент, когда из-под вороха пепла робко пробьётся осознанное движение…       Мягкий поцелуй в ключицу медленно перешёл на шею, скользнул по подбородку, пока не врезался жадным поцелуем в покрасневшие, искусанные губы… Неторопливость возвращала размеренность дыхания, и разум медленно возвращался в свои чертоги, заставляя острее чувствовать всё то, что всё ещё было внутри… Рука бережно помогла подняться, прижимая к плечу, и поглаживая спину, и Гермиона потерялась в этой неожиданной ласке, растворяясь в ней без остатка.       Он ласково гладил её спину, вдыхая аромат её волос, которые пахли листвой и осенью. Понимая, что лично он — о произошедшем не жалеет. Но вот она… Ему — это было не нужно. Он научился жить без многих вещей, и уж точно не собирался ничего менять. Его жизнь не изменилась бы. А вот её — могла дать трещину. Она бы стала искать подтверждения, оправдания, аргументы… Она бы прониклась сильнее, чем это было нужно, и она бы неизбежно сломалась. Потому что он бы не смог дать ей то, на что она могла бы рассчитывать после случившегося. Она только оправилась и встала на ноги. Он не имел никакого права ломать её заново, не имея желания дать больше. Произошедшее не было ошибкой. Скорее, временным помешательством, разовым срывом.       Он не может…       Отклик не оставлял ему выбора.       Его сознание имело свои представления, покоящиеся на его личной вере.       Она не испытывала страха в тот момент, когда поняла, что её виска коснулась палочка. Она лишь пристально посмотрела в его глаза, сожалея о его выборе, и принимая его безоговорочно.       — Обливиэйт…       Она ошибалась.       Он — не был похож на Фоукса.       Он не проживал начало своей «осени», болезненно возрождаясь из пепла.       Он стоял на пороге своей зимы, с сожалением оглядываясь на ускользающую осень.