Da capo

— Открой. Без дополнительных слов открывает рот. От этого гость улыбается и подносит к губам пташки стакан. Длинные пальцы Бога касаются подбородка. — Выпей. Начинает глотать алкоголь. Странный на вкус напиток. Не такой он был на памяти Ястреба, но, возможно, просто давно не пробовал и вот вылетело. И до агента наконец-то доходит: это уже было. Эти два слова. Эти два действия. И этот странный привкус снова. Кашляет и выплевывает то, что не успел проглотить. — С какого хуя ты ослушался и не выпил все? И как только выпрямился, чтобы ответить, как получил кулак в челюсть от чего упал на пол, ведь не был готов к удару. Замечает, упав на пол: есть лужа воды, но нет крови, нет ног Старателя (кодовое имя главы). — Что за…. Хочет спросить о происходящем, но ответом послужила нога на лицо. — Это не ответ на мой вопрос. Все тот же раздражительный тон, начавшийся после недовольства от не выпитого алкоголя. Птенчик пытается осознать происходящее, да даётся это с трудом. Неужели тот убрал все, поставил, сделал как было раньше или что-то другое? Кейго сбрасывает с себя ногу, видно ему это позволили, ибо было слишком просто, поэтому, не теряя времени, бежит в свою комнату, спотыкаясь и теряясь в пространстве. И на пути к ящику с пистолетом, видит часы. 20:56. Конечно, Таками слышит те самые холодные шаги с тем же леденящим душу голосом, произносящий что-то вновь до боли знакомое: — Знаешь, я уже заебался выслушивать про свой сложный характер. То, что вы, люди, не можете найти ко мне подход — это исключительно ваша проблема. — да, забыл ангелочек, что перед ним сам Бог, в теории, но уже, кажется на практике (но никто не отменяют версию самого дьявол). — Проблема, наверное, интеллекта. А с характером у меня, как и с телом, все чудесно. — он поправляет свои локоны белоснежных волос, пока пальцы агента вбивают код, чтобы достать пистолет. — Просто провоцировать меня не нужно. Не нужно в меня ткать в мою ревность, в мое собственничество, в мою обидчивость и так далее. Я сам от этих качеств не в восторге и, можно сказать, страдаю, потому что, видимо, не тех людей выбирал по жизни. — текст, произносимый вошедшим в комнату гостем, явно искажен. По крайне мере, в этом уверен тот, кто пытается вспомнить откуда эти строки так знакомы (может он их писал, а не говорил?). — Ценю, дорожу ими….Да только это, видимо, не было оценено. Последние слова Бог произнес без насмешки, а серьезно, смотря на наставленное дуло пистолета в него. Сейчас агент осознает: эти слова незнакомец говорит не спроста. Но почему? Почему все повторяется? Что за чертовщина? Звонка в дверь не было, как в тот раз. Это словно другая реальность. Надо стрелять, но палец на курке так и не может сдвинуться с места, пока эти глаза, наполненные болью и разочарованием, смотрят на него, будто он что-то сделал. Но он этого человека не знает! Никто не знает кто он. Джон Доу не просто так назван таким образом. — Кто ты? — Я? — Да. — Я Бог. — Бог не убивает. — Бог убивает. Но сейчас я никого не убил. Так, о чем ты? — Ты знаешь, о чем я. — Нет. Я не понимаю: почему ты, желавший получить хотя бы чуть-чуть моей ласки, вдруг решил наставить на меня пистолет. Пылкий ястребиный взор не сводиться с глаз противника, в чью грудь, в районе сердца, уставилось дуло. — Ты все знаешь. Разве Бог не знает все? Ехидные нотки удивляют Кейго. Откуда они взялись? — Может и знаю, но я хочу услышать это от тебя. — Многое хочешь. — Возможно. — Точно. Повисла минута молчания, которая, как казалось птенцу, длилась вечность. Это бессмысленный, бесконечный спор. И ощущение, будто таких у них был миллион. — Кто ты? — Я Бог. — Ты Дьявол. — Тоже вариант. Но я не верю в теорию: как корабль назовешь так он и поплывет. Перед глазами все плывет, ноги тяжелеют, как тогда, при виде крови старателя. Успел моргнуть, а уже в худшем положение: его пистолет был приставлен к виску, его грудь упиралась об небольшой комод с зеркалом, в который он смотрел сейчас, ибо кое-кто очень грубо схватил за волосы. — Ты хотел меня убить. Так не пойдет. Я больше на такое не даю добро. Снова это идиотское ощущение дежавю. И не понимает, что из этого повторяется: слова, действия или все сразу? Ощущает, как по спине проходит холодный ствол. Прямо между ребер. Вздрагивает. Так приятно, так страшно, так возбуждающе. — Я не знаю, о чем ты, но ты меня разозлил, а я лишь пришел сюда принять душ и поблагодарить своего спасителя. Звучит как правда. Хотя, кому решать правда или нет, ибо член встает из-за того, что ощущает пах злодея очень хорошо через достаточно тонкую ткань внизу. И приходит лишь одно осознание…И нет, не то, что твориться что-то странное, а то, что тот без полотенца. Наконец-то. С уст срывается стон. — О, хороший мальчик. Продолжай. Похвала…Она так возбуждает, как и чертово молчание тогда. Но «тогда» — это не сейчас, поэтому двигает бедрами и несмотря на то, что дуло царапает ткань над позвоночником, трется своим тазом о чужой и выгибается в спине. Не понимает почему все исчезает и остается лишь сплошное желание ощутить эту возбужденную плоть в себе. Дальше происходит все как в тумане. Не помнит, как начал кричать на всю имя, клички и просто стонать во всю, не помнит того момента, как в него вошли, опустив штаны, не помнит, как начал ловить собачий гаф от того, что видел в зеркале, как его ебут, не помнит, как перестал игнорировать боль в спине, ведь ее во всю, точно, как и его, начали драть, только тут до крови, до мяса, используя все предметы на этой тумбочки поблизости. И контроль окончательно потерян, когда до разума даже не доходит мысль, что начал отсасывать дулу пистолету, пока Бог держит на курке свой указательный палец. Иронично. Кейго кончает. Снова. Снова и снова. Все происходит по кругу и так приятно от боли, от вида, от спермы внутри себя, которую получил три раза или два раза. (уже мозг совсем заебался считать что-либо и как-либо соображать) Слышит рычание и удар. Зеркало внизу слева разбилось из-за удара кулака по нему. Таками с испугом смотрит на то, как кровь стекает по костяшкам и зеркалу. Но не успевает и слова произнести, смотря на это, кончает вместе с Доу. Хочет попытаться что-то сказать, но ему в глотку вновь засовывают пистолет, говоря, чтобы тот отсасывал, если хочет получить четвертую порцию внутрь себя. А ради этого аромата и приятного ощущения, как сперма из ануса стекает вниз по ногам — ни на что не готов променять и готов пойти на все. Лизать пистолет, будто это член? Сумасшествие, но не для этого птенчика. Он вылизывает ствол с жадностью, представляя, как мог бы это сделать с членом находящийся внутри него. — Птенчик. Стонет в дуло, ведь это ласковое обращение на ушко заставляет ноги подкоситься и в итоге лечь на трельяж, на котором ранее все снес руками от попытки за что-то ухватиться. Слышит смех. И, кинув взгляд в зеркало, совершил огромную ошибку. Ощущает, как кончает вместе с партнеров, то, как пуля прямо проходит в него. Бах! — Открой. Без дополнительных слов открывает рот. От этого гость улыбается и подносит к губам пташки стакан. Длинные пальцы Бога касаются подбородка. — Выпей. Резко Кейго бьет по кисти чужой руки и стакан падает на пол, разбиваясь, заставляя жидкость пуститься в пляс на полу. На него смотрят глаза с полным недопониманием. Это заставляет вздрогнуть. На секунду отводит взгляд. 20:56. Что за чертовщина. В третий раз. Он словно застрял в адской петле, причем от всех не успевает отойти. В ногах слабость, в горле слова застыли, по ногам словно течет сперма снова, своя и чужая в пересмешку (ох, мысль о соединение этой жидкости тогда заставляла пищать от счастья) заставляет сморщиться и прорычать. — Кто ты такой? Голос хриплый, словно, реально несколько секунд назад отсасывал в пятый раз кому-то, точнее чему-то. — Да никто. Заебали с этими вопросами, кто я. Джон отходит и садиться за стол. Но Ястреб подмечает: до этого он не задавал этот вопрос, если вернуться к начальной точке. Или задавал…Голова идет кругом. — Это все было. Ты меня убил… Ели говорит, так как вспоминает те чувства, тот вид в зеркале, где было блаженство и адская боль. Хочется кричать на этого человека, но вот голос не может позволить себе максимум. — Я? Я только пришел сюда и принял душ. Ты о чем? Ты вон живой. Слова звучат так правдиво, что это сводит с ума. Как этот лжец может говорить так божественно красиво и так, чтобы уверить в свою истину? Он ему что-то подсунул в алкоголь — в этом уверен Ястреб и поэтому не сомневается теперь: не попадется на трюк с кругами ада снова. Дзынь. Бежит к двери и остановился. Не откроет. Если там снова Энджи, он не хочет видеть его мертвые глаза. — Уходите, босс. Кричит на дверь, смотря пристально за спокойным гостем, который с нежной улыбкой праведника смотрит на сошедшего с рельс умом птенца. — Ястреб, это я, Шото, со мной еще Фуюми. Мы не можем найти моего отца. Помоги. — Что? — шепчет себе под нос пытаясь осознать, что происходит. Смотрит на часы. 20:57. — Нам нужна помощь, прошу. Он не отвечает, его уже весь город ищет. Ты не видел новости? — Новости? — тихий голос повторяет это слово. Все путается в сознание. Как такое может быть. — Его уже нет около трех часов. Трех? С учетом принятия душа, похода от бара, прихода в бар Ястреба до момента прибытия Бога, то это как раз три часа. И последним, кто видел ещё живым самого старшего Тодороки был как раз Таками. Конечно, если не учитывать то безумное убийство. — Да, мы говорили с коллегами отца, то они сказали, что когда уходили, то ты с ним в офисе ещё был. Ты знаешь куда он мог пойти? Это очень странно…И страшно. Взволнованный женский голос заставляет табун мурашек пробежаться по телу. Нет. В этот раз все будет иначе. — Подождите пару минут, я вас впущу. И после этих слов уверенный в своих действиях ангел подходит к Богу. Хочется, конечно, сесть на колени перед ним и коснутся ног, словно так и должно быть всегда, но смотрит на того лишь сверху-вниз, жёстким тоном говоря: — Собирайся и проваливай. — Как скажешь. Гость встает и, сбросив с себя полотенце, начинает одеваться прямо при нем. В горле ком. Сложно отвести пристальный взгляд от Божественного голого тела. Неужели этот член тогда входил в него? Такой большой, толстый, да на нем пирсинг даже. Так вот от чего было больно внутри ещё больше тогда. От воспоминаний именно этого, ощущает, как кое-что встает и становиться сложно дышать. Господь слишком медленно и соблазнительно натягивает на себя одежду. Да кто это черт возьми, чтобы и раздеваться, и одеваться так, чтобы желать быть оттрахнутым снова. — Быстрее. Уходишь через окно. Там пожарная лестница. — Как скажешь. Тот натягивает на себя пиджак и идет к окну, а становиться грустно и обидно от холодного тона того, словно он не попытается что-то сделать, дабы остаться. Джон открывает окно и перепрыгивает подоконник, оказываясь на улице. Ему в лицо летит полотенце. — Ты хоть о себе позаботься. — Сказал тот, кто выгоняет приглашенного гостя. Низко падаешь, птенчик. И после этих слов, Бог уходит вниз по лестнице, выбрасывая полотенце на улицу. Ангел подбежал к окну и увидел то самое упавшее полотенце в лужу и не следа от пребывания незнакомца. Возвращается к двери и открывает ее. Пропускает гостей и улыбается им, объясняя, что недавно был из душа, поэтому тут есть лужа и он весь такой потрепанный. Разбитый стакан, сказал, что просто ничейно разбил, когда по дому голый ходил и не успел прибраться, как тут звонок в дверь. Ни брат, ни сестра не поверили оправданию, но приняли. Все шло очень гладко. Они говорили. Иногда все же двое детей, переживая за вторжение, спрашивали повторно, не помешали ли они ему. Все же было предчувствие того, что тут кто-то был. Ястреб как всегда радостно отшучивался. Наконец-то адские круги прекратились, как и возбуждение. Но одно только воспоминание заставляло ноги сводиться. От сердца отлегла эта тяжесть, да появилась другая. Не нравилось то, что все так вышло с Энджи Тодороки. Где он? Куда пропал? Как так вышло? Любопытство было высоко. — Ястреб, можно мне в… Дочка из семьи Тодороки не успевает договорить, как ей указывают и объясняют направление в уборную. Она поклонилась и отправилась туда. Парни же заговорили о своем. О мальчишеском. Кейго был очень, даже парой чересчур, дружелюбным, особенно к этой семьи. Некоторые уже уверены в том, что ястребиный взор нацелен на Фуюми, как на свою будущую невестку, но, несмотря на прекрасную кандидатуру, сейчас разум и сердце птенца заняты. Было сложно что-то выведать у неразговорчивого младшенького, но что-то получилось узнать в течение пяти минут ожидания. — Сестры давно нет. — Да. — Я пойду проведаю. Вдруг что-то ей плохо стало. Шото не стал просить сделать это Кейго, поскольку посчитал, что сестре может стать неудобно от этого. Таками понимает и просто кивает. Пока ждет двоих, то заварил в очередной раз чайник. Помыл посуду, снова налил чай, поставил на стол стаканы с напитками, добавил вкусняшки и всякое, что нашлось почти в пустой квартире. — Что-то их даже не слышно… Агента напрягала тишина. Он встал и отправился к ванной комнате. — Нет! Он подбегает к ванне и хватает тела. Они становятся холодными. На их шеи синяки, а во ртах ткань. — Упс, не успел… Кейго оборачивается и видит того самого незнакомца с канистрой. — Но ничего страшного. Ястреб бежит на Бога, а тот брасает в два трупа в ванной открытый бачок. И когда тела двух сражающихся за свою правду оказались на полу, Джон достал зажигалку. Появился огонь. Кейго пытается его отобрать. Доу не сдается. Начинается драка, они сражаются, пока бензин заполняет судно с кровью и телами. Таками умоляет остановиться и сражается во всю силу. Нанося беспощадные удары. Но, как выяснилось в сражение, этот танцор умеет двигаться не только в танцах, он прекрасен и в бою, как и во всем. Да только Бог не подвластен, и он умудряется поймать зажигалку и в итоге сделать бросок. Горят тела хорошо, ведь к ним, в качество дров, Господь добавил уйму документов из комнаты агента. Кейго бежит спасать тела, но его хватают за волосы и бьют по ногам. В итоге, оказавшись на полу, ему выбиваю коленные чашечки из-за чего он издает громкий крик боли. Только после этого ритуала наконец-то с него встают и покидают квартиру. Таками, ползя, игнорируя всю боль во всех ее проявлениях, в ванную, пытается понять: за что ему это все? Этот человек явно его мучает с определённой целью, но с какой? Месть? Похоже. Но за что? В глазах, когда выбили суставы, было видно боль. Моральную, давящую. Не обращать внимание на пламя — сложно, но он залезает в этот ад и обнимает два тела. Его же горит и это вызывает крик отчаянья. Это, воистину, круг в преисподней. И становиться все больнее и больнее. Закрывает глаза и срывает голос. Так больно. Так плохо. Так тошнит. Так все горит везде. Хочется умереть. И смерть, словно смеясь над ним, так просто не забирает его жизнь как в те разы. Сейчас страдает, мучается, будто так в угоду самому…Богу. От этого хочется плакать. Что и делает на птенчика, но не ощущает уже.