игра на костях

Полное доверие граничит с безумием.

[Соби Агацума]

Седьмая:

Раскрытие шкафов со сломанными скелетами.

Вечер тянется, как мёд на ложке из сладкой банки. Уверенно уши ловят пустые слова, скатывающиеся одним жирным комком с пьяных языков. Компания не менялась, в ней всё также невыносимо томиться, но Минхо старается, на идиотские предложения улыбается, от вишневых коктейлей пьянеет и от такого желанного взгляда, прожигающего огромные дыры на теле, плавится, как сливочный крем на солнце. Ли глупо улыбается на наивную болтовню красноволосого Хенджина, ощущая на своём плече вес руки Феликса. Музыка на фоне била по ушам, парень даже не слышал, что болтал Хван, лишь одобрительно кивал головой, попивая через чёрную соломинку сладкий алкоголь. Глаза наивно скачут по чужим лицам, на родное, близкое попасть боятся. Но Джисон же прямо глядит, каждый сантиметр кожи оглядывает, Минхо это всем своим нутром ощущает, но в ответ посмотреть не решается. Так спокойнее, легче. Пьяный мозг шепчет, слабеет, а сердце волю берет, за друга цепляется, приблизиться просит. Минхо тяжесть век своих сейчас как никогда лучше чувствует, от этого ресницы в нерешительности подрагивают. От монотонных голосов, резвого смеха сжаться хочется, уйти. Чонин несёт какую-то бурду, а взгляд Хо с его лисьей физиономии тягуче перебирается к такому тихому силуэту, сидящему с самого края, подобно тени. Веки полуоткрыты, лицо бледно, губы нервно подрагивают, уголки лживо вверх тянутся.

Он ещё и улыбаться пытается.

Бокалы со звоном к друг другу несутся, ребята выпивать хотят. Хенджин нелепо тост тянет, язык его глупо путается, но тот беспечно этому лыбится. Воздух над головами сгущается, чем заметно давит, точно сигаретный смог, который при дыхании порыв дикого кашля вызывает. Минхо от парней не отстаёт, хоть и атмосферой давится, слащавую жидкость нехотя потягивает и взглядом вновь на Хана стреляет, внешний вид его холодно оглядывает, а за душу его всеми своими внутренностями волнуется. — Зачем ты ему нужен, а? — слышится знакомая ушам хрипотца. Ли устало оставляет стакан на хлипком столике, на диване ёрзать не прекращает. Дикое волнение за глотку беспричинно парнишку схватило и расслабиться до конца вечера точно не даст. Вероятно, это привычка уже, реакция выработанная. Минхо на пришедшего человека не смотрит, смысла в этом дешевом жесте не видит, от лишней лести прячется. Чёрные зрачки на кайме бокала повисли, без желания все нервности стёкла заметили. Парень так долго просидеть был готов, но по голове с безумным звоном фраза из пухлых губ Джисона ударяет: — Ты? Минхо брови сводит и с воссевшим на волосах любопытством поворачивается лицом к гостю. Даже без взгляда было ясно, кто там стоит, но Ли все равно облик пришедшего разглядывает. Недолго, пару секунд всего. Идеально вылепленный образ страшно-влиятельного человека. Он повседневно скалится своей добренькой улыбочкой, совсем безобидной.

Откуда он его знает?

Вопросы сыпятся и закручиваются в одном потоке, запутывая всё в голове. Минхо бы их с щедрой руки все на стол вывалил, никого не стесняясь. Да будь его воля сильнее и более независимой, то он бы отсюда давно ушёл.

Никто ведь даже не удивился, что он его знает.

Вероятно, и я не должен.

Это же Чан.

Ли перекидывает свой взгляд на Хана, выбираясь из потока душивших мыслей. Парнишка бледен, как самый первый снег, словно крови под натянутой белой кожей нет совсем. Глаза его, подобно двум стекляшкам, едва поблескивают, отражая красноватый свет от диода. Четкость в движениях размыта, но Джи стоит, за собственную кофту держится, пока ноги его устало подрагивают, точно подкашиваются. Минхо это четко видел. Встревожено с места подняться хочет, но навалившийся на него Феликс на позволяет, локтем на рёбра давит. И Ли просто сдаётся. — Ты же…? — пытаясь вспомнить, тянет Бан Чан. — Джи…сон, кажется? — к удивлению Хо вываливает имя он. — Давно не встречались, — треплет за плечо парень и переключает внимание на остальных.

Будто никто для него ничего не стоит…

Минхо эмоции не сдерживает, на лице весь его внутренний мир отражается. Теперь на такого хрупкого, точно из самого тонкого стекла сделанного, Джисона открыто смотрит, переживает. Рука нервно стала сжимать уголок рубашки, а зубы, чтобы не сболтать все свои пьяные мысли, щеку покусывают. — И снова здравствуй, Хо, — мягко улыбается Бан, выбивая на себя внимание Ли. На приветствие Чана он едва реагирует, выплюнув с дохлой улыбкой слабое: — Да, привет. Костлявая рука Феликса принялась сжимать Минхо всё сильнее, точно молила от убивающего сна проснуться. Чан понимающе ухмыляется и тянется за стаканом с виски, который официант успел притащить на пластиковом подносе. А позже и вовсе всё внимание на Хвана переключает.

Отвалил и славно…

— Ты чего? — тихо уточняет Ликс, шепча на ухо. Его горячее дыхание обжигало шею, от чего Ли инстинктивно сжался. От друга несло химозной, разбавленной ликером ванилью и гадкой марихуаной, которую парнишка за всё это время несколько раз выходил скурить. Запах казался таким чужим и далеким, что невольно хотелось закрыть нос, дабы не привыкнуть к нему, ведь в памяти только аромат хвойного геля для душа и успокаивающего раздражённую от ссадин кожу крема с ромашкой. Мысли вновь на голову стали давить и воспоминания тревожить. Минхо наконец стал узнавать в своём окружении те раздражающие черты и физиономии, которые раньше красной линией обвёл и обещал больше никогда к ним не соваться.

Вот бы свалить…

Ли уж было решил, что действительно может просто встать и уйти, схватив под локоть Джисона, такого утомленного, бледного и невероятно разбитого. Но осознание того, что это не так просто, когда на него со всех сторон стали давить новые «друзья», которых Минхо зачем-то умудрился к себе привязать. Глаза Феликса без устали очерчивали чужой подбородок, а его острое дыхание прожигало кожу, оставляя колкие следы. Он явно ждал ответ, а Ли всё оттягивал, утопая в своей же голове. — Хо? — будил словом Ликс. — Мхм? — прибывая явно всё ещё не здесь, промычал он. — Что с тобой? — хихикнул красноволосый где-то возле щеки. — Ничего… всё нормально, — повернувшись к нему, ответил Минхо с идиотски наигранной улыбкой и наивно попытался отодвинуться от навалившейся на него пьяной тушки. Но попытка была пустой, ибо парень оказался прижатым Чонином с другого бока. — Может, выйдем покурить? — всё также тихо спрашивает Феликс, но Ли его уже практически не слышит, полный паники взгляд на Хана пускает. Джисон, как вкопанный, к полу прирос, глазами мутно, будто обрывками по сторонам глядит. Связь с реальностью уже, очевидно, потерял. Хан с каждым ударом музыки все бледнеет, практически в обморок валится, но удерживает сознание и лишь на корточки садится. — Джисон? — встревожено спрашивает Хенджин, стоявший ближе всех. Юноша молчит, в пол смотрит, слабость по всему телу ловит. А у Минхо все замки срываются, он свой дикий контроль, годами отцом выращиваемый, за секунды из пальцев отпускает. С места вскакивает, из-за стола вылезти пытается. Чонин с колен девушку скидывает под натиском пробирающегося через него Ли. Хван парнишку осторожно за плечо берет, голову поднять просит, но тот молчит, лишь веки прикрывает, заставляя Минхо окончательно обезуметь, кровь от лица прогнать.

Что с ним?!

Ли, выбравшись из заточения стола, к крошечному Хану подползает, дрожащими руками к лицу чужому тянется. — Сонни? Что с тобой? — глаза огнём горят, от волнения почти не моргают. Холодная ладонь Джисона резко приблизившуюся руку перехватывает, слабо сжимает, точно нехотя остановится просит. Парень наконец веки распахивает и слегка голову приподымает. — Душновато здесь… Воздухом подышать схожу, — стиснув зубы выплёвывает он. И поднявшись через весь зал на выход бредёт. У Минхо в голове сгустки неясные зарождаются и вся картина мира в тошнотворной пелене всё принимается закручивать. Недолго думая, точно приходя это время в себя, Ли мёртво стоит, приклеенный к полу, отрывками слыша чужие языки. — Что это с ним? — изумленно таращится в сторону уже растворившегося в толпе парня Хван. — Та хз, — плюётся Чонин, — он в последнее время всегда странный был, — добавляет следом он и вновь губами к алкоголю присасывается.

А ведь действительно…

— Я тоже выйду, — с трудом складывает буквы в слова Ли. — Проверь там Хана, — ободряюще Хенджин стучит по плечу, но Хо уже не реагирует. Ноги тяжело передвигаются, голова неприятно гудит от музыки, так ещё и образ страшно-бледного Джисона, который с каждым днём подобно срезанному цветку увядает, перед глазами пятном сидит, путая все мысли. Минхо привык в чужие проблемы не лезть. Ну папа его так учил. Но почему же сейчас ему так крышу срывает от того, что бездействует? Выбравшись из душного помещения, Хо ощутил, как в лицо ударил гадкий липкий воздух улицы, где пусть и гулял ободряющий ветерок, все равно было не свежее, чем в баре. Возле входа стоят кучки пьяных лиц, куривших что-то похожее на сигареты. Минхо нервно глазами попытался отыскать Хана, но все никак не мог его заметить, из-за чего знатно разнервничался.

Надеюсь, что он не свалился в какие-нибудь кусты.

Глаза остро сверкают в разные стороны, дым сигарет, кучки серых масс раздражают роговицу. Минхо точно по иголкам идёт, но с маршрута не сбивается и вскоре макушку пушистых, пусть и не таких мягких, как раньше, волос замечает на лавочке. — Далеко ушёл, — не зная с чего начать, выплёвывает Ли. Джисон сидел, оглядывая грязную подошву своих потрепанных синих кедов. Руки его вяло свисали между ног, точно вес их был ему не под силу. На знакомый голос реагировал нехотя, даже не дёрнулся, без интереса продолжил рассматривать уставшую не меньше его самого обувь. Минхо с трудом на молчание сдерживается. Его тело грузом сваливается на лавочку вблизи с обмякшим Ханом. Подбирать слова стало до дурости сложно. — Как ты? — не сумев придумать что-то получше, интересуется Хо. Джисон лениво пускает смешок: — Как я? Его лицо искажается измученной улыбкой, словно кто-то неосторожно махнул скальпелем, изуродовав мягкий облик Хана мертвым оскалом, растянутым до самых ушей. Голова будто с внутренним, никем неслышимым щелчком поднялась, глаза пустым стеклом глядели куда-то вперёд. В неясную даль, которую мог видеть только Джисон. — Выглядишь паршиво… — зачем-то пытался объяснить свой вопрос Ли. — Ну спасибо, друг, — издыхающие смешки падали с бледных губ. — Что с тобой происходит, Сонни? — глаза похоже даже не моргают. — Ничего… — не отрываясь от цели перед носом, отвечает Хан. — Я же сказал, что душно там от вашим пьяных дыханий, — пытается звучать убедительно. — Врешь… — Минхо устал себя сдерживать. — Ты когда в последний раз в зеркало глядел, Джи? В глазах Джисона что-то меняется, страшное возрождается, словно готовится черепушку напротив своей силой пробить, раздробив мозг на мелкие куски. Он медленно поворачивается лицом к Ли, дарит шанс увидеть все ответы на эти тошные вопросы в своей физиономии. — Ты будешь удивлён, но каждый день, — давится улыбкой он. — С каждым новым днём мне кажется, я нахожу там всё более лучшую версию себя… — слова, точно корзина из сукна, плетутся свободным узором. Минхо млеет: — Джи… — Что ж мы всё об мне, — перебивает моментально. — У тебя, вижу, изменений куда больше, — оглядывает демонстративно Хан. — Ты знаком с Крисом? — Переводишь тему, — хмурится Ли. — Просто ответь… — Знаком, а теперь ты отвечай. Ты плохо ешь? Взгляд Минхо остро впивается в кожу, проникая в вену и расстилаясь по всему телу с бешеной скоростью. Джисон нервно сглатывает, теряется на несколько секунд, но старается в ответ глядеть прямо. — Ем суточную норму, — харкается буквами, точно кровью. — Как давно ты знаешь его? — переключает тему вновь, как с выключателем играется. — Вопрос-ответ значит? — звучит риторический вопрос. — Около месяца… Эта твоя «суточная норма», как у кота или бездомной собаки? — тон Минхо сдержан, но в груди у парня всё горит, органы сжигает. — Что же ты такое натворил, что с ним сдружился? — взгляд вновь меняется. С ядовито-острого на волнительно-пресный. Ему словно есть и нет дела одновременно.

Что же с тобой творится?

— Ты не ответил на мой вопрос, — Минхо вцепился в собственную тему и отступать был не намерен. — Ты знаешь, кто он? Ли прыскает смехом, но вовсе не потому что ему смешно. Это нервное. — Я работаю на него, Джи. Просто выполняю работу, мне не нужно знать кто он, чтобы иметь с ним трудовые отношения, — решает раз и навсегда закрыть эту тему Минхо. — А вот ты отмалчиваешься уже долго… — Что значит «не нужно знать кто он»? — вспыхивает Хан. — Хотя, может быть, ты и прав. Я всё же не знаю, как работают с наркотой. И вот он очередной миг, когда Минхо в ужасе замирает. Непонимание окутывает его, но вовсе не заботливо, как мама укрывает пледом, а сурово, точно холодной водой облили с ведра. — Наркотой? — глаза расширились в изумлении. — А, точно! Прости, мне не стоит так громко об этом говорить… — улыбается Джисон и прикладывает указательный палец к губам. — Что ты несёшь? Я просто… — млеет и в словах теряется. Мозг лепит какую-то неясную кашицу из букв и обломков соображений. — Погоди… — приближается к лицу Хан, заглядывая в кофейного цвета радужку. Минхо инстинктивно хочет дёрнуться назад, но тело онемело. Между их лицами едва ли поместится чей-то кулак. — Ты куришь? — бьет под дых, а Ли удар принимает, молчит, даже не дрогнет. — Нюхаешь? — лицо ужасно исказилось.

Джи не похож на моего Джи. Он бы так не говорил…

Минхо говорить нечего, он сдыхает в непонимании, а инструкцию так никто и не выдал. — Кто бы сомневался! — Хан прыскает ядовитым смехом и разваливается на лавочке. — А такого хорошего лепишь из себя… Я всем нравлюсь, я такой незаменимый… — театрально жестикулирует он. — Что.? — у Минхо нижняя губа дрогнет. Хотелось объясниться, скинуть всё на то, что Хану просто слишком плохо, с ним явно что-то происходит. Но мозг пустил всего лишь один последний импульс и отключился. Парень пьяно поднялся на ноги и глянул стеклянными глазами на мальчишку, гадко смеявшегося. — Такой прекрасный, Ли Минхо! Иди, тебя заждались уже, — становится мгновенно хмурым Джисон и взмахом головы указывает за спину стоящего Ли. Но Минхо плевать, кто стоит позади него, кто буравит спину встревоженным взглядом, кто пускает клубки дыма где-то там же. Плевать. И ещё раз плевать. — Что с тобой, Хан? — размолов своё собственное обиженное сердце, спрашивает Хо. Джисон пускает на лицо такой чудовищный оскал, похожий по большей части на звериный, причём какого-то дикого и раненного хищника, который так отчаянно и неумело просит о помощи, специально кусаясь и впиваясь сломанными когтями в ткани сердца. Глаза прищурены, затоплены неведомо чем. Ли так и не удалось в них увидеть что-то ещё, кроме погибающей в ледниках собственного угнетения души. — Со мной? Со мной всё отлично, только от тебя тошнит, — отрывается от скамейки он. — И вон, от них тоже, — вновь указывает на стоящих позади Ликса и Хвана, а затем вяло шоркает подошвой прочь отсюда. — Куда ты? — пусто наблюдает за удаляющимся скелетом Ли. Желание приложиться черепом об эту самую, так скудно стоявшую здесь скамейку было сильным, сжимающим все извилины мозга. — К нормальным людям, — шатается и сам себя словно не слышит.

Это не Хан.

Минхо бежать не намерен, что-то говорить не позволит язык, а тело не будет слушать утопающий в неудовлетворении мозг. Убить себя Ли на удивление не хотелось, только разве что до сломанных костей и кроваво-синих следов искалечить. Хо кривит челюстью, буравя спину исчезающего в пыли дорог Джисона, а потом разворачивается на пятках к знакомым лицам. Голова трещит, хочется пробить её кирпичом, а затем промыть под дождем, дать остыть разгоряченному мозгу, надоедливо прокручивавшему этот гадкий диалог, случившийся двумя минутами ранее. Два знакомых силуэта наконец достигли окаменевшей фигуры парня, обогнув с двух сторон. Минхо ощутил запах травы, которой пропах Ликс с ног до головы, а так же сладкий аромат вишневой жевачки, безумно полюбившейся в недавнее время Хенджином. — Куда он? — спрашивает спустя короткое молчание Хван, напряжённо поглядывая на место, где, возможно, всё ещё крутилось тепло джисонового тела и запах хвойного геля для душа. — Без понятия… — холодно отвечает Ли. И ведь действительно. Он просто не знает, из-за чего собственным ядом давится и диалог в голове прокручивает, как чертову заевшую пластинку. Вот и проснулось его усопшее на недолгий срок нутро. Чувства очнулись, зарокотали в глотке. На языке возник всё такой же знакомый привкус металла. Это Минхо щеку до крови прокусил, не смог сдержаться. И даже не заметил ни привкуса железа, ни жжения, ни того, что по ранке в очередной раз зубами проходит. — В смысле? — не понимал Хенджин, оглядывая такого на первый взгляд безразличного парня. — Вы поругались? Минхо молчит, поскольку элементарно не знает, что сказать. Лишь высучивает из рук Феликса самокрутку и затягивается. — Ого… — басит Ликс. — Свалил он, — выдыхая дым, молол неведомое для себя самого что-то Хо. — Что? — Хенджин забрал из рук Ли самокрутку и зеркально затянулся. — Можешь нормально изъяснить что с ним? — Не ебу я… — хмурится Минхо на то, что сладость отобрали. — Нифига! — усмехается Феликс, ставший сейчас излишне молчаливым. — Тип не встаёт что ли у тебя? — сверкает задором мальчишка. Хенджин на это прыскает смехом и давится дымом, не вылезшим из легких, чтобы подышать стухлым воздухом. — Нашли проблему… Подари ему фаллоимитатор, — забирает свою сигарету у умирающего Хвана Ликс. Минхо, медленно прогнав через подуставшие извилины своего мозга весь уровень шутки, деловито закатывает глаза, позволяя уголкам губ расти вверх. — Я сказал, что не знаю, идиоты! — пытается остановить заливающегося смехом Хенджина и такого счастливого от своей остроумности Ли. — Ну мы так и поняли, — чуть ли не плакал от смеха Хван. — Эй! Хорош вам… — ответно улыбался Минхо. — Пошлите уже к остальным, — смущение кусалось за бока. Хо скрутил наигранно недовольное выражение лица, толкнул локтем Феликса под ребра. Едва заметная улыбка сидела в уголках его губ, её не хотелось никому показывать, да и себе особенно. Неудовлетворение всё еще щипало внутренние органы, напоминая о собственной ничтожности. Её хотелось задушить, разорвать. Мысли обвивали шею, а глаза кололо пеленой накатившего удовольствия. Что такое курил Ликс? Наверное, следовало об этом спросить. — Какой же ты скучный! — Феликс затянулся в крайний раз и отбросил самокрутку на асфальт. — Как мой препод по истории, — выронил буквы он и запрыгнул на спину Ли. — Вези меня, моя пони! Вези! — Блять! — подкашиваются колени. Минхо кажется, что он слышал их треск. Под резвый смех Хвана две пьяные и по ощущениям накуренные туши валятся на комки пыли и грязи. Ли не понял, как счесал кожу на запястьях, как порвал штанину и даже не помнил, когда в крайний раз так громко смеялся. Наверное, несколько месяцев назад, а может, и полгода назад. Когда Ханни был тем, кто затмевал все эти лица, окружающие Хо в данный момент. И дарившие сегодня чувства непривычной для парня беззаботности. — Слезь с меня! — ворчит Ли, а Феликс в ответ лишь хохочет, не двигаясь. — Ты сейчас мне своей жопой почку отдавишь, — смеется тихо, ничему не противится. — Ничего страшного, у тебя есть вторая, — злорадствует Хенджин. Его рука по-дружески протягивается Ликсу, желая помочь подняться. Феликс тянет маленькую ладошку в ответ, но в глазах неясное творится. То ли дурман, то ли ехидство. Хенджина тянут в эту же уставшую кучу. И Минхо на мгновенье кажется, что внутренности его давно раздавило от навалившихся на него парней. Но от этого так легко. Неужели быть счастливым так просто? Просто улыбаться от звонкого смеха Феликса, от ругани Хенджина, запачкавшего свои новые джинсы и косых, но трезвых не более их самих взглядов прохожих. Никто не говорил, что жить легко, но почему от беспечности жизнь кажется не такой пресной и вязкой? … Улица грязная, серая, унылая. На ней вымерло всё живое, уничтожилось выбросами, наркотиками, мусором. Ни людей, ни деревьев, ни травинки, ни листочка. Одни пустые бетонные коробки с тусклыми лампочками и дикая вонь. Тело тащилось подобно изгою в этом огромном и изголодавшемся на светлые души мире. Подошва обуви едва отрывалась от земли, глаза утонули в склизкой пелене, раздражавшей сетчатку своей нечёткостью, бесформенностью. Джисон плакал. Плакал от своей безысходности, никчёмности и наивности. Руки, трясущиеся уже хронически и практически постоянно, утирали испуганно влажные дорожки кислых слез, разрезающих без остановки щеки. На кончике носа узором проявлялись покраснения от непрерывной боли, просачивающейся уже через все края. Хан ненавидел себя за свои детские мечты, за наивную веру в искреннюю дружбу, за уродливость и глупость. И в ненависти к себе уничтожал свою личность, изуродовал когда-то искрившуюся душу и мучительно тонул, задыхался. Больше всего Джисон хотел быть красивым. Идеальным. Привлекательным. И этот облик видел лишь в собственных снах, кусках пьяного сознания, зачем-то внезапно ненависть к себе сформировавшего. Сейчас у Джисона грудь разрывало от увиденного, услышанного, сказанного. Хотелось жечь всё вокруг и себя в том числе в этом уродливом мире. Обидно за то, что стал ненужен, что скучен и неинтересен, что некрасив и невесел. Но где же здесь его вина, что идиотские стандарты сам себе поставил и жизнь свою испортил? Хан утирал влажный нос и едва звучно всхлипывал. Перед глазами теплился образ веселого Минхо. А рядом с ним, подобно бельмо на глазу, возникали красивые, беспечные, свободные Феликс, Хенджин, Чонин, их постоянно меняющиеся девчонки, горько-сладкий алкоголь, обжигающий пищевод и разъедающий мозг, а также Бан Кристофер Чан. Серый кардинал. Нет. В нём нет ничего такого. Просто человек со своими грехами и прошлым, которое уже однажды он с Джи делили на двоих. Точнее будет, как один к пяти. И об этом вспоминать из-за слабоватого израненного сердца совсем не хотелось. Момент — очередная причина возникновения хищных ростков ненависти к себе. К такому хрупкому, крошечному и одинокому в душе Хан Джисону. Хан вообще мог всё понять. По крайней мере, он пытался, барахтался в мыслях и чувствах, перерывал интернет, и даже что-то ужасное действительно в людях принимал. Он мог понять и почему Минхо сменил свой цвет волос, и почему Ликс курит травку, и почему Хенджин всегда несёт пургу, а Чонин не может жить без секса. Джисон понял бы их частые встречи без него самого. Но вот видеть Криса частью близкого для парня коллектива было сложно, неприятно и даже горьковато. Особенно расслышать нецелесообразное пустое «Джи…сон, кажется?» было чертовски гадко. А ещё невозможно было сердцу понять, что от единственного близкого друга у Хана не осталось ничего. Лишь отголоски слов и бывшие моменты. Ли нашёл новых друзей, у него свой мир, а у остальных уже иные интересы. И там нет места чужим проблемам и делам. И есть ли в этом их новом мире хоть сантиметр для скитающейся вечно души?

А может и не было мне места там никогда?

Привкус горечи на языке, а вместе с ним гадкий позыв тошноты. Джисон не выдерживает и подбирается к ближайшему мусорному вёдру, опорожняя желудок. Невнятная кислая муть разодрала стенки желудка, поранила глотку. Парня лихорадочно трясёт. Одной рукой Хан стирает со лба выступившие холодные бусины пота, а второй опирается о стену обшарпанного здания, сам сидит на корточках и едва держит равновесие. Губы бледные, щеки впалые и солёные, нос красный как и глаза, заплывшие вновь вязкой пеленой и уже не от внутренней боли, а от физического истощения. Организму нужна пища, а Джисон её избегает, боится, словно старого вечного проклятия. С ужасным усилием парнишка поднимается, трясущейся ладонью держась за бетонную стену. Приходится вдохнуть блевотный воздух, стухший в подворотне уже очень-очень давно и двинутся прочь из этого душного и нескончаемого коридора боли. Голова кружила всё вокруг, казалось, что плывёшь на маленькой лодке в огромном океане во время самого страшного шторма. Джисон плакать перестаёт, пусть слезливая плёнка никак не покинет уставшие кофейно-карие глаза. Щеки стягивает. Шрамы, оставленные на них несколько минут назад во время голодных рыданий, напоминают о себе. Нижняя губа сухая, бледная и покрытая корочкой, которую Хан непременно начинает грызть, безжалостно сдирая до брусничных бусин. — Эй, — раздаётся эхом где-то позади и Джисон ощущает, как сердце пропускает в немом ужасе удар. Останавливаться парень не намерен. Хан двигается вперёд, делая более громкие шаги. — Эй, ты! Стой! — повторяют недовольно вновь. Джисон слышит, как чьи-то грубые шаги позади набирают темп. Спину начинает холодить возникнувшие мгновенно страх и ужас. Они сдавливают глотку, с оскалом проникая в каждую клеточку тела с очередным вздохом. Хочется ринутся бежать, но Хан уверен, его не хватит, даже чтобы добежать до центральной улицы со скитающимся ночами там народом. — Ублюдок! — громом раздаётся там же. Незнакомец явно кинул это негромко, но пустая улица эхом разнесла самые неприятные слова, как угрозу, закрутив возле ушей Джисона. — Простите, я очень спешу, — растерявшись, щебечет неуверенно Джи и ускоряется вновь. — Я не займу много времени, парень! — не сдаётся преследователь. Его шаг тоже набирает интенсивность, из-за чего нервно подрагивает губа у Хана. — Мне правда нужно очень срочно идти… — продолжает говорить Джисон, надеясь, что человеку просто нужно подсказать какой-нибудь адрес, а не выложить все свои наличные и мобильный. И главное не собственную селезёнку. — Я буду быстро! — прыскает смехом незнакомец, а Джи весь от этого сжимается. — Не могу, извините, — начинает уже почти бежать мальчишка. Человек позади цокает, что-то выплёвывает на асфальт и внезапно срывается на бег. Джисон, услышав дикий топот позади, в ответ принимается бежать. Его сердце неумолимо стучит, а в глазах всё рябит.

Хоть бы выжить!

Так жить непременно страшно. Теннесси отвратительный, Америка отвратительная и люди в ней точно такие же. Гнилые, как и улицы, и природа, и даже серый небосвод. Менфис погряз в грехах, крови, наркоте и бесконечных грабежах. Это уже благословение, встретить на улице ночью очередную шпану, с жаром желавшую обчистить твой карман. Джисон смирился, привык прятаться, растворяться в серой массе, принимаемой чёрными душами за свой организм. То ли удача, то ли действительно элементарная непримечательность селилась на Хане, так легко избегающего весь криминал слащавого Мемфиса. Пусть и выглядевшего яркой звездой на карте, но сгоревшего на нравственность человеческую изнутри ещё несколько десятилетий тому назад, оставшись теперь одним грязными пятном. Преследователь догоняет Джисона возле поворота к центральной улице. Хан спотыкается, его голова трещит, а глаза видят пятнами. Человек хватает парня за капюшон, оттаскивает назад и прибивает к стене одним сильным толчком. Хан больно бьется лопатками и затылком о кирпичи, издав едва разборчивый всхлип. — Я же сказал быстро, упырь, — шипит под боком незнакомец, а Джисон с привкусом крови на языке стоит, страшится глаза распахнуть. Он просто сжался весь в тихом и прожравшем все органы ужасе. — Ч…что вам нужно? — едва не плачет, держится. Мужчина в ответ хмыкает, ядовито вглядывается в черты лица Джи. Отвечать он явно не спешит, а у Хана от такого напряжения нервы взрываются с невероятно оглушающим писком. Кажется, внутри головы от волнения лопнули капилляры и Джи уже чувствует горячую алую змейку, выбиравшуюся из ушной раковины. Воняет чем-то сгоревшим. — Гони деньги, телочка, — грязно смеётся и прожирает всё нутро одним диким толчком в плечо. Хан наконец открывает глаза, видит перед собой хмурого невысокого паренька, козырёк его чёрной кепки касается лба парня, говоря о его слишком близком расположении. Не сбежать, не дёрнуться. Джи уверен у того либо нож, либо пистолет за воротником. Не в том городе он живет, не по тем подворотням ходит, чтобы верить в шанс на побег невредимым. Глаза у человека напротив хищные, чуть ли не прожигают на лице дыры одним взглядом. Он ныряет своим взором в самую душу и ехидно наслаждается чужим страхом, людскими муками саморазрушения в переживающем ужасе. — И побыстрее. Ты же спешишь, — ухмыляется. Оскал чужака пугает, режет по лицу, и Хан невольно поджимает губы, прячет шею в собственных плечах. Джисон не находит никакой мысли, он не из тех, кто может защищаться, поэтому неуверенно тянется в карман, доставая пустой бумажник. — Всё, что есть, — дрогнувшим голосом роняет Джи и протягивает старенький кошелёк. — Открывай, — командует грабитель. Дрожащими руками Хан вытаскивает купюру в двадцать баксов и не успевает что-то сказать, как её гневно вырывают. — Это всё? — хмурится, и Хан ощущает, как в незнакомце злость вспыхивает, за края выползает. Сил нет отвечать, Джисон лишь хмыкает и роняет тихое «мгхм». А для парня это подобно красной тряпки для быка срабатывает. Он недовольно кривится и выхватывает из слабых рук бумажник, агрессивно роясь по отделениям. — Ни черта, блять, у тебя нет! — глаза в крови, Джи это точно видел. — Нет… — раздражённо усмехается, делая шаг назад. — Так не пойдёт. Незнакомец лениво, но достаточно резко отбрасывает кошелёк куда-то в сторону, а затем вытащив из кармана нож, подбирается к Хану вновь. И только секунды остаётся Джисону считать до своей яркой, алой смерти. — Снимай штаны, — грозно говорит сиплым голосом парень и Хан млеет. — Что.? — Ты глухой? — злится, стрелы из глаз пускает. Холодное лезвие касается шеи плотнее, и у Джи мурашки от ужаса по телу бегут, щипают недовольно кожу, спастись хотят. — Штаны снимай, пока я тебя не прирезал здесь, — и за щеки ненавистно хватает. — З…зачем? У меня правда больше ничего нет, — трясёт. Как же его ужасно трясёт. Чужак прыскает смехом, сильнее надавливает на щёки, заставляя Хана пустить жалобный вопль. Нож всё ещё возле глотки и мерещится, что брусничные капли выбираются и соединяются с холодным металлом, окрашивая в насыщенный алый и оружие, и бледную фарфоровую кожу. — Джинсы твои мне понравились, может, и трусы такие же привлекательные, — язвит, играет и измывается. — Снимай! Я тебе щас шею проткну. Хан сдаётся, смиряется. Он не хочет умирать, он молод, пусть и не красив. Он хочет жить, пусть и несчастно. Он не готов последний раз видеть этот серый мир, в последний раз вспоминать, как ходил сегодня в своих уродливых кроссовках, светил уставшим и вечно хмурым лицом и грубил просто так, из-за раны возле сердца на груди близким людям. Не готов. Не сегодня. Рука дрожит, едва понимает, что делать, с трудом принимается тянуть молнию вниз так нежеланно, с надеждой, что кто-то спасёт. Но он один. Никто не придёт. — Быстрее! — рычит, напоминает зверя. А у Хана дыхания больше нет. Возможно, сегодня и правда его последний день?

Я умираю?

В глазах по-новой темнеет, неясная тьма обволакивает всё сознание. Конечности покрываются невидимой корочкой льда, плечи опускаются. Душа покидает тело, молит о пощаде, устало кривится от видимой только ей самой боли, из-за ран открытых и сильно кровоточащих. — Ты чего остановился, ублюдок? — сжимает челюсти существо напротив, Джи давно потерял его контур, теперь он кажется обычной кляксой, таким же серым сгустком. — Штаны снимай, или я тебя убью! — шипит, подобно чёрной мамбе он, надавливая на рукоять ножа. — Или тебя убью я, — раздаётся где-то во тьме знакомый голос. — И повешу на твоих же штанах на ближайшем дереве, — вызывающе звучит оттуда же. Грабитель поворачивает голову на источник шума, скалится и хочет напасть на внезапный раздражитель. За ним устало реагирует на внезапную, неясно откуда возникшую защиту и сам Хан, в глазах его загорается огонёк надежды. Очень хрупкий и маленький, напоминающий самого Джисона. — Ты кто такой? — голос хрипит, ломается. — Отпусти его, если не хочешь быть повешенным на собственных джинсах в одних трусах, — пытается звучать уверенно и резко, и у него это получается, поскольку парень теряется, ножик от Джисон убирает и делает шаги во мрак. Ни силуэта, ни фигуры, ни образа не видно. Хан щурится, пытаясь нелепо разглядеть, кто дарит ему шанс на жизнь. А также с испугом наблюдает за напрягшимся парнишкой, который благополучно забыл, что хотел сделать с Джи несколько минут тому назад. Голова ещё немного кружится и Хану мерещится знакомая розовая макушка. — Выйди сюда, чего в ночи прячешься, смельчак, — наступает на неведомо кого грабитель. — Жду, когда ты споткнёшься об свою хрупкую смелость, — храбро отвечает ему герой с розовой головой. Чужак заливается смехом. Сумасшедшим, неконтролируемым, диким. У Хана мурашки бегут, он наконец от помутнения отходит и принимается делать мелкие шажочки прочь отсюда, пока чужая сухая ладонь не схватила его вновь за горло и приложив больно головой об стену. Джисон морщится от едкой боли в затылке, чуть ли не пищит, но сдерживается, закусывая губу и щурясь от болезненных ощущений. Псих уверено держит за шею парнишку, сжимает яремные вены, точно знает, как сделать больно, как утопить человека в собственном страхе из-за близости кончины. — Стоять, сучка, я тебя не отпускал. Лучше снимай штаны, пока я разбираюсь с этим упырем, — голова Джисона больно бьется о здание, человек его не щадит. — И только попробуй дёрнуться, я тогда проткнут тебе не только шею. От угроз вновь становится дурно, колени подрагивают, в сознании собирается кашица из несуразных мыслей. Одной из подобных является представление о том, каким мертвое тело Хана обнаружат завтра утром. — А теперь потанцуем с тобой, — наступает в темный угол переулка он. — Выходи, не томи, — улыбается самому себе парень, а в ответ ничего не получает, кроме воя полицейской сирены. Лицо грабителя меняется за секунды, брови сводятся в кучу, губы поджимаются. — Блять, — роняет гадко он. — Ещё свидимся, тёлочки, — хмыкает псих, натягивая капюшон и скрываясь в противоположной стороне улицы. Джисон готов поклясться, что это впервые, когда копы срабатывают удачно и вовремя. Он вымотано выдыхает, опирается руками на собственные колени, сгорбившись под весом пережитого кошмара. Такое не могло бы ему даже присниться. Не хватило бы фантазии и воображения, прокрутить со своим участием отрывок из детективного фильма. Тем более в роли жертвы. В мыслях Хан и не замечает, как из тени выходит знакомая фигура. Совсем миниатюрная, худенькая и безобидная. Джи, расслышав хруст ветки, поднимает голову на возникшего рядом парня. Не ошибся, волосы и правда розовые, как сахарная вата пушатся. — Чимин? — от изнеможения голос хрипит. — Ты как, Джисон? Он не успел навредить тебе? — с тревогой на лице спрашивает однокурсник, подбираясь ближе. — Разве только моему кошельку, — пытается улыбнуться Хан. Идиотская привычка. Но с ней уже ничего он сделать не может. Хотя и не пытался никогда, потому что так легче. Так проще. — Точно? Может, в больницу? Выглядишь бледно, — осторожно касается плеча Пак. — Всё в норме, свет от фонаря так падает, поэтому и бледный, — хмурится Джи. — Он меня не тронул… — смягчается, заметив нахмуренные брови рядом. — И спасибо тебе за то, что влез, — неловко, как же неловко благодарить. — Не стоит, ты бы сделал то же самое. Мы же учимся вместе, я не мог пройти мимо. — Все равно, спасибо, что не струсил, а помог, — пытается искренне улыбнуться Хан. И у него это действительно выходит, пусть и не так идеально, как могло быть. — Это ты копов вызвал? — отходит от стены Джи, шатаясь. — Копов? — непонимающе глядит и принимается поддерживать друга за локоть, чтобы тот не свалился. — Ну да, я слышал сирену, — такая близость Джисону не по духу, но он слишком устал, чтобы брыкаться. — Я никого не вызвал, — хихикает Чимин, а Хан на это брови хмурит, не понимает. — Я включил звук на телефоне. Реалистично получилось, да? — заглядывает в душу своими ясными глазами-месяцами он, всё также нежно и беззаботно улыбаясь. И черт, как же это для Джисона чуждо. — Я повелся, — прыскает смехом, хотя сам разрыдаться готов.

Как же я устал…

Парни медленно двигаются в сторону дома Хана. Чимин всё также держит руку парня, осторожно касаясь такого хрупкого и морально израненного Джи. А Хан не противится, идёт, под ноги себе смотрит и говорить ни о чем не хочет. — Тот псих тоже повелся, что сыграло нам на руку. Не думаю, что я смог бы с ним драться, — нелепо улыбается. — У меня и сумки с собой нет, чтобы защититься… — Но ты все равно полез, — изумляется в очередной раз Хан. — Да, сильно не раздумывал, просто делал, — в чертах лица что-то меняется. Легкая улыбчивость меняется на непривычную хмурость, смешанную с болью. Такое выражение лица обычно описывает последствия изломанного прошлого. — Именно поэтому терпеть Мемфис не могу, — переключается и в мыслях тонет, захлёбывается. — Слишком много дряни… — Это точно, — тихо соглашается Джисон, поглядывая на мягкие черты лица напротив. Чимин выглядел уничтоженным, сосредоточенным и даже чем-то похожим на самого Хана. И в этом заключалась вся дикость, которую только мог сегодня видеть парень. Смотреть на человека, словно на себя в зеркало. Хан уверен у Пака в глазах, вероятно, тоже осколки жизни, обломки счастья и холодные водовороты прошедших дней находятся. — Хотя днём здесь вроде бы ничего, — поднимает голову Чимин и глядит, улыбаясь на Джисона.

Вновь былой он.

— Днём тот же отстой, — сжимает интуитивно челюсть Хан. — Думаешь? А мне нравится, серовато, но с перчинкой, — хихикает и сам призадумывается. — Из перчинки тут только криминал, — глаза тянутся в противоположную от парня сторону, на черноту улицы. — Не правда, — режет Чимин, — много чего. Парки, яркие вывески, фестивали… — Толпы, кражи, драки и налоги, — хмурит брови в недовольстве Хан. — Брось, это везде есть. Вся Америка этим кишит. Ты бывал вообще за пределами Теннесси? — вгрызается взглядом Пак, оглядывая каждую исхудалую черту лица Джисона. — Бывал… — отвечает и сильнее хмурится. Воспоминания об отце неприятные. Он был у него в Сан-Франциско от силы пару раз после развода матери. И два раза были неудачными. Всё, что удалось увидеть Джисону в те двухнедельные поездки к отцу, так это идеальную новую квартирку в стиле лофт с огромным баром, дотошную новую жену папаши и яркий город через панорамное окно в комнате.

— Согласись, в Сан-Франциско дышится иначе? — смеясь, спрашивает Хан Чхоль. Рука его вальяжно крутит руль машины. А сам мужчина подглядывает на соседнее сидение автомобиля, на сына, хмуро вглядывающегося в окно, где разными цветами сверкал цветочный город, который Хан так скоро вынужден был покинуть. — Не знаю, ты ведь так и не показал мне его, — с обидой в голосе роняет Джисон. Отец ядовито поджимает губы, словно не знает, что ответить. — У меня работа, — одним предложением бьет отрезвляюще по лицу. — Но в следующий раз мы обязательно сходим вместе куда-нибудь. — Ты в прошлый раз говорил тоже самое, — безразлично тянет свою правду Хан, уничтожаясь изнутри всё сильнее. — Прости… — тихо роняет Чхоль. — Я обещаю, что в следующий раз проведу с тобой больше времени, — рука его касается плеча сына, подбадривающе поглаживая. В ответ на это Хан лишь молчит, сдерживая слезы. Он не хочет уезжать, не хочет возвращаться в этот гадкий Мемфис, в эту чертову коробку с четырьмя стенами, обклеенными желтыми обоями в мелкие розовые цветочки, и с раздражённой от всего матерью. Просто не хочет. — У меня будет отпуск в октябре, — начинает отец, бросая редкие взволнованные взгляды на собственного ребёнка, — мы с Джу собираемся полететь на Шри-Ланку на недели две. Отдохнуть… — Круто? — Джисон непонимающе заглядывает на Чхоля. — Давай с нами, — пытается слабо улыбнуться мужчина. — Проведём вместе время, увидишь новые места. Не хочешь? — Шри-Ланка? В октябре? — Да, самое время нырнуть в океан, не думаешь? Пляжный волейбол, песок, пальмы, коктейли, девчонки в бикини, — игриво поглядывает на сына он. — У меня учеба, — брови хмурятся, а в груди зарождается щекочущее чувство. Разумеется, ему хочется. Всегда хотелось. — За две недели многое не потеряешь, скорее даже больше приобретёшь. Хорошие воспоминания со мной, например, — Чхоль ясно улыбается, селит уверенность. — Мама не отпустит, — роняет последний аргумент против, и надеется, что отец и к нему найдёт решение. — Я с ней поговорю, думаю, она будет не против, — звучит убедительно мужчина и Хан с блеском в глазах ему верит. — Тогда я не против поехать с тобой, — улыбка сама красит лицо, парень ею не властен. — Отлично, значит покупаю билеты на троих, — радуется так же искренне отец. Разве мог Хан о чём-то другом мечтать? Теперь он остаток августа и последующие дни и ночи будет проживать лишь в предвкушении сказочной поездки с отцом, с желанием увидеть пляж, пальмы и огромный сияющий океан. — А Джу? Она не против? — внезапно вспоминает Джисон про «мачеху». — Она уж тем более не должна быть против, — в очередной раз дарит спокойствие отец. И Хан Джисон ему в очередной раз верит. И в очередной раз бьется носом об реальность. Никуда Джисон десятого октября не поехал, не покупал ему никто билет и не думал никто о шестнадцатилетнем парне в тот день. Не было ни Шри-Ланки, ни пляжа, ни пальм, ни одного сообщения или звонка от отца. Была только мать. — Ты серьезно думал, что твой недоумок папаша, бросивший твою мать одну с ребёнком ради развлечений и ни разу нормальные алименты сам не додумался выплатить, повезёт тебя к океану отдыхать? — ядовито смеётся женщина, а у Джисона лицо трещит, от боли уродуется. — Ты ему не нужен был, Джисон. Ни в момент, когда нас одних в старой квартире бросал, ни когда я его угрозами заставляла тебя его у него принять, время с тобой провести! — кричит, вены на шее надувает, а у Хана мир привычный разрушается, а вместе с ним и его любовь одичавшая к отцу в прах превращается. — Он обещал… — тихо роняет мальчик. — И мне он красивую жизнь обещал. Но он лживый кусок дерьма! — бесится Ким Хара от детской наивности сына всё больше. — Мне жаль, Джисон, что твоя мать вышла замуж за такого козла! Что жизнь себе испортила и твою не могу нормальной сделать… — слёзы сами сваливаются с глаз. — Больше ты с ним не увидишься, Джисон. Так будет лучше для тебя в первую очередь, — делает глоток воды женщина и устало покидает кухню, оставляя парня одного с чемоданом в руках. Джисон не обижен на отца, но на звонки от него больше никогда не отвечал, пусть и спросить о многом хотел. Первое время злился очень, высказать абсолютно всё хотел, а потом устал. Просто устал жить с мыслью, что не нужен был, есть и будет не нужным. И причину в ненужности своей сам искал, истребить всеми силами хотел. Учился отлично, помогал со всем, улыбался, хотел быть удобным, дружелюбным, а потом понял, что дело в другом. В его уродливом отражении в зеркале. И непременно принялся исправлять. — Эх, я однажды в Вашингтон летал. Там было классно, но холодно, — хохотнул Чимин, выбивая из сознания друга. — Спасибо, что помог, я дальше домой пойду, — пытаясь сдерживать свой грубый тон, выплюнул мысль Хан. — Я провожу, — засверкал рядом зубов парень. — Не надо, я сам могу дойти… — Джисон на это по привычке хмурится. Он слишком устал сегодня, чтобы красиво играть. — Ты слаб, я чувствую, ты до сих пор дрожишь, — Пак поглядывает на руку, которую всё время поддерживал, а Джи, заметив это, её недовольно отдергивает. — Холодно потому что мне! — Воу! Не злись, как знаешь, — улыбается мягко и искренне. — Мне надо время ещё как-нибудь убить, общага закрыта уже, а Сонхуна ждать ещё часа полтора. Поэтому толку, если я буду просто по улице таскаться… — разъясняет свою ситуацию парень. И Хан ловит на мысли, что повёл себя как эмоциональный кретин. Сегодня это, видимо, его особая привычка. — Извини, что вспылил. Я похоже не в духе… — Бывает, — мягко хмыкает Пак. — Ты не против, если я с тобой пройдусь? — Нет! Конечно, нет, — принимается махать руками Хан, вызывая блеск в глазах напротив своим смущением. — А что за Сонхун? Ты точно сможешь у него переночевать? — Это мой знакомый, я у него частенько зависаю ночами. Не люблю эти идиотские ограничения по времени в общаге. Какая разница, когда я вернусь? Ночь — классное время для прогулок, — откровенничает парень. — Ты прав, ночью дышится по-иному, — соглашается Хан и продолжает шагать в сторону собственного дома. Чимин делает медленные шаги за ним, точно боясь показаться напористым и вновь вызвать недовольство у Хана. Поступает он осторожно, предусмотрительно. Кажется, что и вовсе боится задеть, обидеть такого крохотного Джисона. И это греет беспричинно сердце мальчишке, заметившего тихо ступающего рядом с ним Пака. — Кстати, может, выпьем завтра после пар вместе? — разбивает успевшее пойти на лад общение. — У меня завтра планы, извини, — теряется Хан, вываливая первое, что бредёт в его голове. — Какие? — любопытство сидит на ресницах. — Я… То есть, мне… нужно вымыть ванную завтра.

Какая ванная?

Что за бред я сказал?

— Вымыть ванную? Может, тогда после этого? Вечером встретимся? — Не думаю, что я смогу… — не знает, что и сказать такое, чтобы не облажаться во лжи. Чимин внезапно останавливается, словно услышал страшный приговор, точно средой проткнули ему грудь, а он не понимает этого, лишь ресницами хлопает. Джисон это замечает сразу, оборачивается и губу от волнения кусает. — Мне кажется, или ты меня всё время отталкиваешь? — глаза стеклянные, а голос дрогнет.

Не будь мудаком, Хан!

— Я не отталкиваю тебя, — сердце принимается бешено колотится. — Стоит мне тебя позвать куда-то или заговорить, как ты пугаешься, сжимаешься весь… — Чимину не больно, но внутри что-то щекочет гадко. Неужели он настолько сильно своему однокурснику неприятен? — Это просто очень неожиданно всегда, поэтому и теряюсь, — звучит абсолютная правда из уст Джисона. — Мне казалось, ты очень общителен, и новые знакомства тебе по нраву, но если нет, то я пойму, — хмыкает носом Пак, лицо его серьёзное, не такое улыбчивое как раньше. — Я не против новых знакомств, ты прав… — теперь врет. Джисон впервые кого-то жалеет и в конец не понимает. Чимин же такой очаровательный, худой, с мягкими вьющимися волосами, прямым носом, глазами небесными, всегда сияющими, и улыбкой ясной, точно солнечной. Неужели у него нет достаточного количества друзей? Таких же привлекательных, как и он сам… Зачем ему такой, как Джисон нужен? Хан этого искренне не понимает. — Тогда в чем дело? Скажи и я отстану… — глазами в душу ныряет, уголки запылённые проверяет. А Хан впервые не знает, что и говорить. Он не планировал быть честным, не желал думать, что с ним действительно происходит и почему он такой. Джисон не готов лезть к себе в душу, а пускать в неё кого-то нового уж тем более. Ведь там и так уже один удивительный человек теплится. Тихий и холодный Ли Минхо. — Я… — подбирает слова, в голове всё переворачивает, — я не знаю, — Джи сдаётся, устало выдыхая крайний кислород из лёгких. — Просто… — Боишься довериться? — словно отвечает за однокурсника Чимин. Глаза кофейные с любопытством к парнишке обращаются, а лицо и вовсе преображается. Живость к себе пускают, щеки в розоватый раскрашивая. — Нет, — говорит ложь и сам не понимает зачем. — Нет? — искренне изумляется Пак, изогнув бровь. Джисон кусает нижнюю губу, отворачивая голову: — Я теряю всё, что обретаю… Поэтому не уверен, что готов заводить с кем-то сейчас дружбу, чтобы потом её потерять. Звучит всё, разумеется, обобщённо. Хан элементарно не знает, как можно было ещё признаться, не раскрыв разом все полки его огромного шкафа с тайнами. — Но ведь это закон жизни. Теряя что-то старое, приходит что-то новое. Разве нет? — хмурится Пак, открыто принимая всё, что Джи готов был сегодня выложить. — Возможно, — тяжело вздыхает, — но я многое из старого не хочу терять… — Иногда приходится, пока оно не уничтожило тебя. Прошлое иной раз может и раздавить человека, как букашку, своей неподъёмной историей, — Чимин говорит так, словно сам пережил катастрофу. Словно знает о чем говорит и в чертах лица своих весь пережитый ужас транслирует. — Может… — тихо соглашается и который раз за сутки в собственном котле из чувств варится. — Давай завтра встретимся? Чимин удивляется, как будто даже пугается: — Встретимся? — Да, как ты и предлагал, после пар выпьем? — Джисон совершенно уверен в своих словах. О последствиях сказанного он будет жалеть уже завтра. — Слушай… не стоит, — начинает неуверенно Пак, удивляя на этот раз Хана своим ответом. — Я не хочу, чтобы ты себя заставлял. Оно мне не нужно. Если ты не готов к общению, то я понимаю. Твой выбор, твои ощущения и… — Я серьезно хочу с тобой выпить завтра, — отрезает Джисон, не дав возможность парню договорить. — Ты уверен? — недоверчиво окидывает взглядом Пак. — Абсолютно. Завтра после пар. Договорились? — делает огромные шаги навстречу своему дому Джисон, все также глядя на розоволосого. — Договорились… — сверкает своей солнечной улыбкой парнишка. Его голос звучит тихо, нежно, заботливо. Может, это именно то, чего так не хватало Джисону? Элементарной заботы?