Салют, Денис

Нижний Новгород, 2012, январь В отличие от самурая, Чернышов имел не только путь, но и цель. Путь включал в себя парочку лохов (по мнению Антона), которым, казалось, искренне нравились те его джинглы для региональных радиостанций, а также кустарных рекламных роликов для подобных им потоковых приложений. Парочка треков набрала по сто тысяч просмотров на Youtub'e и оставалось только сосредоточенно читать испаноязычные комментарии, сетуя на то, что линк «перевести» работал отвратительно, только лишь транскрибируя текст. Размаха для тонкой криэйторской души, конечно, не хватало, но Антон в некотором роде понял фишку. Обязательства мотивировали гораздо сильнее ночных грез об успешном успехе. Путь тому комнатному существу, в звание которого Антон вошел за последние несколько лет, казался крайне тернистым и несправедливым, но с каждым «получилось» приходило давно забытое чувство собственного достоинства. Цель заключалась в стремительном (желательно) увеличении количества ноликов на счете. Бóльшую часть Антон регулярно переводил Лене, а та в качестве подтверждения доставки присылала сообщение во Вконтактике со смайликом в виде поднятого пальца вверх. Лично они не встречались, а историю ту не обсуждали. Так все и работало: на честном слове. По прошествии стольких месяцев Антон, как и многие должники, чувствовал к так называемому заимодателю своему не благодарность, а неприязнь, смешанную с легким отвращением. На том же сайте он перекидывался сообщениями с девчонкой, имени которой спустя много лет не помнил — то ли Катя, то ли Аня, то ли Даша… Фотографии ее отлично бы подошли для какого-нибудь урока «истории интернета»: по канонам тогдашней моды она красила губы тональным кремом и носила густую прямую блондинистую челочку. Антон внимания на том не заострял, радовавшись общению и возможности снисходительно порассказывать о красоте и глубине IDM. Получал он от нее не только завуалированные комплименты, но и относительно горячие ночи в ее квартире на Федосеенко. В целом, дела налаживались. Антон реже баловался губившими здоровье веществами, нормально питался и регулярно брился, так что больше как выкинутый на обочину жизни наркоман не выглядел. Он даже подтянул английский, отчего понимал тексты любимых треков (в основном в них пелось о наркоте, смерти и ебле). Проблем, тем не менее, хватало. Главной стала болезнь матери. После операции на ноге она плохо передвигалась, отчего больше не ходила на работу. Антон по мере возможностей своих помогал, но кое-что создавало напряжение. Почему зарабатывать сынок начал, а уровень их жизни не поднялся, а, скорее, опустился, она не понимала. Причин тому Антон, естественно, не раскрывал, предпочитая слегка преуменьшать на словах свой доход. Беды с суставами и вынужденная из-за них домашняя уединенность на пользу ни матери, ни нервам Антона не шли. Жить ей стало скучновато, из-за чего вечерами та принималась почитывать нотации о праведной жизни, ударившись вдруг всецело в Священное Писание, поселившееся на кухонном столике, за которым та его скрупулезно изучала. Вечер тогда вышел тихий, снежный и вполне спокойный. Девчонка с Федосеенко прислала фотографию в купальнике. Находилась она на каком-то тропическом курорте не то с родителями, не то с кем-то, о ком предпочла не сообщать. Мать, одетая в голубой халат, — словно не сумевши отпустить работу в поликлинике — постучала показательно в дверь, затем открыла ее и позвала сына пить чаечек. Так она говорила: «чаечек». Антон плохо понимал те волшебные, видимо, механизмы, но чай — даже самый обыкновенный — в ее исполнении получался несравненным: пряным и свежим одновременно, абсолютно неповторимым. — Не поверишь, кого я сегодня видела на улице, — сказала она и осторожно присела за стол, морщинистыми руками ухватившись за чашку с душистым напитком. — В окошко, в смысле. Антон поднял бровь в непонимании, но тут же просто кивнул. Костыли в прихожей, возможно, положение изменили, но он не собирался учить мать жизни и, подобно врачу, грозно настаивать на том, чтобы позаботилась она наконец об ускользавшем здоровье. — Кого? — уточнил Антон, потому что сама мать никак не продолжала. — Ленку твою. Шла с коляской, представляешь, — улыбнулась она. Антон ответил тем же. Он прекрасно помнил о ее любви к детям, но тут же радость с лица сошла, как только он понял, к чему все шло. — Тоже хочется внука. Представил себя на минутку в качестве отца и чуть не расхохотался. Отличная бы получилась глава семейства: ни копейки в кармане, ни стабильности в жизни. Вышло бы что-то вроде: «вот, сынок ли, доченька ли, попей чаечку с сахаром да расти большой ли, большая ли». — Успею. — Ты-то успеешь, а мне-то сколько осталось? Антон начал злиться. Походили ее речи на какие-то черные манипуляции, и он совершенно не понимал, откуда в ней они взялись. Четко знал, что если бы мать ушла, то он бы без промедления вновь свалился в бездну, сжиравшую его с костями муть. — Все будет нормально, — бестолково, лишь бы закончить разговор, сказал Антон. Дальше все пошло более умиротворенно. Она болтала о сериалах и немножко о религии, но Антон слушал вполуха. Посреди ночи он проснулся, резко распахнул глаза и ебнул со всей силы кулаком о стену позади себя. Попадись ему кто-нибудь надоедливый и хамоватый в тот момент, он без промедления разбил бы тому человечку лицо не поморщившись. Сны последнее время стали чересчур яркими, образными и впитывавшимися в память. Конечно, это был он. Денис, видимо, являлся не только банковским работником, наркоманом и ебучим стукачом, но и самой натуральной ведьмой. Похоже, не хватало ему бед, свалившихся на голову Антона: долга в полмиллиона, запятнанной репутации и дерьмового осадочка. Каждую ночь он припирался в его сны, где прогуливался по проспектам с сигареткой в руке да рассказывал о ню-метале и мировой полицентричности, хихикая в моменты, когда Антон чего-то в его монологах не понимал. Повернулся на бок, вытащил ногу из-под толстенного одеяла и принялся упиваться мечтами, где он приезжал в Москву, доезжал по кольцу до Проспекта Мира, поднимался на седьмой этаж старого скрупулезно отреставрированного дома и бил Дениса лицом о батарею. Как правило, пугала людей неизвестность. В том случае Антон прекрасно знал, что могло произойти: «заявленьичко» и последовавшие за ним прелести жизни. В случае перешедшей грани Дениса ждала бы могила, а Антона знакомство с замечательным городком Соль-Илецком в Оренбургской области. Спустя минут семь буйства воображения в стиле старых слэшеров Антон снова начал печалиться из-за своих отключенных вне экстренных ситуаций слезных протоков. Девчонка с Федосеенко как-то говорила, что плакала каждый день (так, для расслабления). Антон всерьез завидовал. Сны те, на самом-то деле, были в основе своей достаточно хорошими. В них все шло, как раньше: они с Денисом буднично разговаривали, гуляли, шутили. Дальше Антон просыпался и, после тех мысленных над ним экзекуций, понимал, что невыносимо, горько, почти болезненно скучал. Злился, ненавидел, неописуемо презирал, но, блядь, как же сильно он скучал. Приключение — самое необычное и красивое в его жизни — оборвалось гнусным, паскудным концом. Более не спалось. Зашел на свой канал и посмотрел на название: ANTNTNTN. Повествовало оно о плохой фантазии, но символически выглядело приятно. Захотелось изменить его, отречься от старого в пользу нового, свежего. В голову долго ничего не шло, кроме матерных словечек и междометий. Окинул комнату взглядом, но ум уполз на кухню. Да, там лежала Библия. — Мэри Кристмас… — пробормотал под нос и чуть поморщился в недовольстве. Вбил в поле слово PASНА, но на латинице никнейм выглядел, как чужое мужское имя. Поэтому он добавил букву K, и канал стал называться PASKHA. Антон открыл ту самую социальную сеть, перешел во вкладку «друзей» и зашел на страницу Дениса. Аватарка с последней проверки изменилась. Звучало-то оно, может, и твердо, но случилась та последняя проверка всего два дня назад. Денис стоял бочком к камере на каких-то камнях у какого-то берега какого-то озерка. Смотрел в сторону. Позволял, значит, чистым воздушком дышать да позировать для (без сомнений) Костиного фотоаппарата, зная, что натворил. Возможно, даже не считал он свой поступок плохим. Вновь подкатила ярость. Трек сочинился, прямо говоря, на коленке: злой, тревожный, ударный, короткий. Хорошо он вписывался в тренды последних лет, но предназначался скорее не для рекламы, а для кислотного угарного пляса на рейве. Сгодился бы в качестве аккомпанемента для нелинейно двигавшихся потных тел беспечных и легкомысленных их обладателей. Гениальным Антон его не посчитал, слишком уж непричесанным он вышел, но изъезживаться в ту ночь больше не стал. Видео, где фоном поставил стоковую картинку, он так и назвал: PASKHA — PASKHA. Загрузил, а через два дня, как в сказке, переложенной на современный лад, проснулся звездой ебашевшего андеграунда. Нижний Новгород, 2012, май Они воспринимались инородно и обскурно: огни, вспышки, ладони, решетчатый потолок, темнота и свет одновременно. Власть над звуком и атмосферой тех залов ощущалась сладко, почти что вкусно. Антон чувствовал себя чуть ли не проповедником, повествовавшим юным умам о настоящем, истинном смысле бытия. Управлял им в те моменты. Держал те площадки будто в собственных же руках. Выступления не подразумевали ни бантиков на рубашке, ни микрофонных стоек — они являли собой нечто совершенно иное, темное и необъяснимое. Он сводил их с ума: обдолбанных или вусмерть пьяных, обреченных на энергетически заряженную ночь. Когда заводилась PASKHA, написавшаяся полгода назад, они взрывались. Начало резко стреляло, поднимавшись подобно миллиарду фейерверков одновременно. Дальше все вдребезги разлеталось: цели, идеи, содержания, значимости, выгоды, выводы, сути. Они растворялись в музыкальном потоке: громком, наполнявшем нечеловеческой силой. Позже, на улицах, глубокими ночами скрывавшись в обычных дворах города, Антон закуривал, поднимал голову к небу и широко, практически безумно улыбался. Это было просто охуительно. PASKHA имел популярность, в основном, на территориях заморских, как показывала незначительная статистика SoundCloud’a, но и на просторах hometown’a находил пристанище. Выступал на вечеринках, покровительственно позволяя нижегородской молодежи узнавать, в чем заключался истинный звук. Чудаковатость свою Антон превращал в искусство, которое признавали нужные круги. Это тоже было охуительно. За прошедшие полгода он выпустил целых два EP, один из которых записывал даже не в своем хрущевском пристанище, именуемом комнатой, а на студии в Казани, где звукорежиссер, что лично знал самого Ларса Фелкера, долго и воодушевленно PASKH'у нахваливал. Все то время он, то в пасмурной Москве, то в относительно солнечном Нижнем, то в золотой Казани, то в более мелких городишках родины, доводил искушенные и не очень мозги до аудиального оргазма. Поражался поначалу столь скорому и крышесносному успеху, но быстро понимал, что на достижение цели, на самом-то деле, истратил все последние двадцать шесть лет жизни. Это было долго, но все еще охуительно. Девчонка с Федосеенко испарилась, уступив место другим: веселым, миленьким, легким, пустым и не совсем. В бабника Антон и не думал превращаться, но мысль об отношениях с их большой и чистой любовью отпустил, заплыв вновь по излюбленному течению, несмотря на строгий взгляд матери, что потихоньку выздоравливала. Антон даже посвятил ей один трек: кратенькое интро, гладкое и мягкое, без шумов и тяжелых ударов. Другой символически назвал «500». Когда отыгрывал его в одну из майских ночей двенадцатого года на казенном пульте нижегородского клуба, то победно улыбался, от удовольствия прикрывав глаза. Он разделался с Мышкиным, но не в плохом смысле, а в лучшем из лучших. Июльская история закончилась, пусть и знатно потрепала нервы. И это было охуительно: забыть о семействе Лены, ее мужьях, отцах и детях. За первую половину двенадцатого года Антон перезнакомился с самыми разными людьми из музыкальной сферы. Словно открылась в них новая планета, эдакое дежавю собственного внутреннего мира. Даже инженеры, что обслуживали инструменты, казались ему настолько духовно родными, что останавливаться приходилось, чтобы случаем их не расцеловать. Так у PASKH'и вышел другой знаковый трек под именем I-MUSIC, собравший в себе звеневшие распадавшиеся на молекулы диссонансы и ненатуральные многоголосные гармонии. Да, это тоже было, без сомнений, охуительно. Единственным треком, оставшимся закинутым в дальний темный ящик, не раскрывшимся в бурлении современного ночного танца, стал AMSTERDAM. Он вышел практически траурным. Антон не мог представить эйфоретиков, что «помогли» бы проигнорировать звучавшую в нем тоску да отправиться в привычный дерганый пляс. Он никогда не исполнял его, хоть толпа (то мелкая, то довольно людная) и просила. Это не было охуительно. Это было просто тяжело. Жизнь Антона в самом деле перевернулась. Только никто: ни умные инженеры, ни душевные девочки, ни новые знакомые, ни любящая мама, ни проект PASKHA не заменяли человека, который взял его за руку в Амстердаме и станцевал ей Русский Танец. Как и не мог никто взять Дениса за грудки и потребовать объяснений, разобраться в тонкостях того отвратительного предательства, что случилось тридцатого июня две тысячи одиннадцатого года. Он продолжал сниться каждую ночь и та самая крыша, что вроде бы и пыталась встать на место, ослаблено уезжала вновь. Находившись в очередном сонном параличе, Антон встречался лицом к лицу не с безобразным монстром, а с Денисом в белой, залитой кровью, рубашке. Он сидел у него на животе, улыбался и бесконечно что-то шептал. Это не было охуительно. Это заводило. Это было страшно. Нижний Новгород, 2012, октябрь В октябре две тысячи двенадцатого Антон от матери переехал, но не слишком далеко: в однокомнатную квартиру в соседнем многоэтажном доме. Нахлынул детский восторг от понимания, что все пространство — пусть и небольшое — принадлежало ему одному. Мог топать себе ногами, возвращаться к пяти утра без попыток в тихое передвижение, а также разбрасывать носки (это действительно его очень радовало). Квартирка вышла светленькая и достаточно чистенькая, но пустоватая. Следовало прикупить телевизор, потому что, несмотря на паршивые воспоминания, передачи о природе (особенно о глубоких водах) Антон все еще любил. Погодка в тот четверг выдалась хмурой. Куцые деревца наклонял холодный ветер, а под ногами лежали лужи в пробоинах на дорогах: такие, что сложно определялась их глубина и, тем самым, перспектива заляпаться по колено. Антон шел через двор к родительскому дому. Он ходил к матери то каждый день, то через день. Помощи она не просила, но радовалась общению: монологам Антона о «производственных» делах. Хвалила его, хоть в той музыке ничегошеньки и не понимала. На просьбу поделиться он, конечно, включил кое-что, но получил в ответ лишь смущенную улыбку и протяжное «здорово как». Не обижался. Понимания в том смысле он мог сыскать где угодно еще. Тогда уже мог. Дома мать сына быстренько обняла, а потом непринужденно сказала: — Там извещение тебе. Пошла, прихрамывая, мыть посуду, проигнорировав замешательство Антона. Он ничего не заказывал. Последний годик так вообще побаивался гостей, посылок да сообщений для собственной персоны. Антон вошел в свою комнату и на рабочем столе увидел сероватую бумажку. Адрес отправителя вызвал множественные удары током, прошедшие по телу. Электричеством пробило плечи, шею, грудь и спину. Больно заныло в кишках. Конечно, это был он: Проспект Мира, дом, квартира, почтовый индекс. Стало невероятно интересно, что же Денис Громов, не имевший отчества, додумался ему прислать. Бомбу? Три кило метамфетамина? Коровью голову? Молчание, похоже, прекратилось. Денис поражал своей наглостью, позволившей ему всплыть на поверхность после совершенного. Может, прислал он длинное, полное метафор письмо о своих возвышенных чувствах, которые Антон хладнокровно растоптал. Может, отправил другое, пестрившее фразеологизмами да отборными матами, где проклинал он семью Чернышовых до прапрародителей и жалел, что тюремная шконка спины Антона так и не познала. Ничего не мешало порвать с легкой руки то извещение и забыть о столь неприятном напоминании. Только Антон не порвал. В некоем трансе, снова ушедши во внутреннее забытье, он дошел по тем неясной глубины лужам до почты. Получилось в очередной раз так нетривиально. Вместо сообщения или звонка Денис превратил все в винтажный бал, разве что актера для роли гонца не нанял в каком-нибудь альтернативном московском театришке. Прислал пухлую бандерольку. Изысканней вышел только подброшенный в карман кокаин. Шутки ушли на задний план. Антон-то в самом деле боялся ее открывать. Может, язву сибирскую он прислал, решившись идти до конца. Взял канцелярский нож, отбросив смурные мысли в сторону, и пошел на поводу у первобытного простецкого любопытства. Разрезал коробку, и ошметки картона запорошили руки и одежду пылью. Внутри лежала еще одна. Достав ее, Антон пришел в замешательство. То был ноутбук, спрятанный в обычную упаковку из магазина электроники. Нахмурившись, Антон разодрал и ее. Серебристая плоскость с обкусанным яблоком на задней панели глядела холодно и безразлично. Антон включал его, смотря враждебно и настороженно, но тот определенно не содержал угрожавших снафф-видео, квест-игры «тебе пиздец» и даже терабайта компромата. Макбук оказался совершенно новым. Антон потянулся к почтовой коробке и тряхнул ее. Вылетела сиреневая бумажка и упала на пол. Антон ее поднял, повертел в руке и увидел строчку, написанную мелким почерком: таким же кривым, как дорожка, на которую Денис попытался вывести его тридцатого июня две тысячи одиннадцатого года. С прошедшими праздниками. Извини меня, Антон. — Ну и мразь, — немного погодя, произнес он в пустоту. Вздохнул и разорвал стикер напополам. Он написал даже не «прости», а «извини», словно на ногу в автобусе наступил. Макбук не стоил ровным счетом ничего: ни кровью и потом заработанных денег на избавление от долга, ни нервов, ни времени, ни чувств, которые, на самом-то деле, растоптал именно Денис. Он просто посмеялся над ним, отправив ту ограниченно-функциональную железку. Вся суть Антона в тот момент зашлась бесконечной, неделимой пустотой, что на физиологическом уровне страшно болела. Он хотел ответов, раскаяния, в конце-то концов, а не идиотического «извини». С удовольствием бы выбросил тот ноутбук в окно, чтобы он раскрошился на осколки или залился дождевой водой, но ребятки в китайском подвале, собиравшие его, ни в чем виноваты не были. Позже Антон, временами, корил себя за мелочность, но подарок, несмотря на гнилую предысторию, оказался очень своевременным. Старый компьютер потихоньку двигал коней, а широтой кармана для подобной техники Антон не обладал. Аватарка Дениса снова изменилась. Экран, дисплей которого, вероятно, имел хуеву тучу мегапикселей, демонстрировал портрет, и Антон долго-долго в него всматривался, словно от долготы взгляда Денис мог выбраться из компьютера и оказаться в Нижнем для задушевного разговора. Среди всего прочего (да, всегда Антон признавал, что очень красивого) выделялся четкий контур слегка ухмылявшихся губ. Демоны и Боги в старые времена не сильно-то и различались: творили добро и зло в равной степени. Прослеживалась в них еще одна общая черта: нетерпение к непочитанию. Антон посмел дать неправильный ответ на самый главный вопрос и заплатил за это. Сравнение Антону нравилось, но никакого настоящего смысла оно не имело. Денис был человеком. Сам Антон им тоже был, причем одним из тех, что любили исследования. Сухая наука с ее опытами отлично показывала объективную реальность, пусть та и не всегда отвечала эмоциональным обезьяньим ожиданиям. Цель у того эксперимента выходила однозначная: выяснить, мог ли он дать положительный ответ. Вопрос приходился к месту, потому что ежедневно, ежечасно, ежесекундно в голове его, подобно навязчивой мелодии, крутилось одно и то же имя. Денис. С первой встречи слово шло фоном для любой мысли: от экзистенциальных размышлений до выбора кетчупа в магазине. В потоке образов и графических строк вертелся именно Денис, а не Катя, Аня или Даша. Антон свыкся, но феномен тот нормальным ни в коем случае не был. Воспринимался уже то ли противоестественно, то ли, в конце концов, сверхъестественно при учете всех тех снов и того, что Денис чуть, блядь, не сломал ему жизнь. Только он не сломал. Вообще-то, он сотворил обратное. Летний опыт две тысячи одиннадцатого года перемолол Антона Чернышова и сложил в новую сущность. Создал личность, что заставляла толпы подростков эйфорически левитировать под проект PASKHA. Антон помешкал, посопротивлялся, поводил раздраженно по тачпаду, когда экран стал гаснуть. Осмотрелся по сторонам в тревожном поиске скрытых камер. Воображение его достигло яркости Пола Шелдона из популярного Кинговского романа. Оно стало очень ярким! Посмотрел на фотографию внимательнее, подметив маленькую родинку на верхней губе. Представил очень ярким воображением, как схватил бы Дениса за волосы и вставил бы ему в рот. Стало жарко. Антон облизнулся и прикрыл глаза, сосредоточившись на том, что всего лишь проводил исследование, эксперимент. Лег бы на диван или сел на какой-нибудь стул и стал смотреть, как Денис бы медленно садился на него. Наверное, хорошая у него была талия. Может, гладкие у него были бедра. Вероятно, внутри было жарко. Неплохо бы было послушать, как он стонал. Мысли получались интересными, но истинно возбуждавшей оказалась только та картинка, где Антон прижимал Громова к подоконнику и больно драл за все хорошее, что он сделал. — Да еб же ж твою мать, — прошептал Антон пискляво и обреченно, с треском провалив свой эксперимент. Видимо, все еще бродил он по свету с пеленой на глазах. Осталась самая, должно быть, презабавная ее часть. Он считал смешной свою тотальную, радикальную слепоту. Жаль, что не существовало лазерной коррекции для того вида зрения. Сделал бы такую с удовольствием, причем гораздо, гораздо раньше. Она получилась бы существенно менее болезненной и неизмеримо более дешевой. Наспех обтерев себя салфеткой, Антон повозился с ноутбуком еще немного и включил плейлист The Immortal EBM. Да, неплохие были динамики. Слушал и думал крамольную мыслишку… Жизнь-то, получалось, оказывалась вполне справедливой. Следующий трек он назвал DEMON, а «спасибо» Денису за подарок, все же, говорить не стал. Нижний Новгород-Москва, 2013, февраль В начале года приключилось очередное знаменательное событие, выбившее Антона Чернышова из колеи. Эра подвальных вечеринок — пусть они и доставляли немыслимое удовольствие — то ли подходила к концу, то ли лишь ненадолго прерывалась сверхкрупным в масштабах жизни событием. Антона, а точнее PASKH'у, пригласили играть на разогреве у достаточно известных и пугающе старых европейских исполнителей техно, в один из крупных клубов Москвы. Успех немного пугал, набрасывавшийся на Антона, подобно казавшейся поначалу злой собаке в подворотне, что, на самом-то деле, бежала исключительно с добрыми намерениями. Смотрел тогда Антон на то письмо от ENTER ARTISTS и потихоньку отпускал неверную догадку об ошибке или очередной глупой рассылке. Планировались такие мероприятия далеко не за месяц, но случилась у них какая-то неведомая рокировка и установленный артист, говоря нижегородским языком, слился. Антон на письмо ответил и через пару часов, проведенных в смятении, пришло примерное следующее: ENTER ARTISTS: Отлично. С вами свяжется наш менеджер. Хорошего дня! С уважением… Затем, после парочки уточнений с обеих сторон, наступила тишина, но в начале февраля они вновь проснулись. День тогда вышел холодный. Антон открыл окно. Мороз не медленно заполз, а влетел в комнату, сорвал ветром не только накопленное тепло, но и вялость, что мучила Антона последние несколько дней. Зиму он и вправду терпел плохо, но никотиновая зависимость будоражила сильнее, чем нелюбовь к минусовым температурам. За последние месяцы Антон на новом месте обжился, но, все же, наполняла его почти показная аскетичность. Нарушали ее только новенький ноутбук на кровати и парочка брендовых шмоток в шкафу. Купил их он лишь потому, что музыку не всегда слушали с закрытыми глазами и на мероприятиях периодически поглядывали на сцену. Чувачок в коричневой рубашке в клетку явно бы нарушал атмосферу темной электронной мистики. Когда на телефон, что Антон держал холодевшими пальцами, пришло сообщение, он прыснул от смеха, увидев имя очередного менеджера. Москва вмиг показалась большой деревней, а целая страна поселком городского типа. Константин Мирный, возможно, печатал те важные сведения прямо в уборной, где только что «пометил территорию» в том своем смысле. Пошел поток: PDF-файлы, документы, ссылка на google-карты и еще тонна информации. Нижегородские организаторы, да и мелкие московские, особенно-то не заморачивались, предпочитая сообщать важные сведения голосом. Обычно в моменты, когда разгуливали по глубинам метрополитена, отчего слышались лишь осколки их речи, смазанные ревом поездов. То декабрьское выступление, похоже, Чернышову нанесло психологическую травму. Антон все просмотрел, отписал помаленьку, а спустя несколько минут, мимоходом, Костя написал еще кое-что, сразу после отправленных контактов еще одного менеджера, закрепленного за другим очень важным менеджером. Константин Мирный: Не волнуйся, Дениса там не будет :)) Вообще-то, Денис был везде: во сне и наяву, в случайных прохожих, курьерах, телевизионных актерах, лицах с обложек журналов, концертных организаторах. Превратился в мираж, что подобно маньяку, преследовал Антона везде, где бы тот ни находился. Иногда просыпался и видел его, лежавшего рядом и возмущавшегося тому, что Антон вновь улегся на его волосы. Смех вечно стоял в голове, и никакие бессмертные биты не могли заглушить тот звук. Укладывая ладони на подлокотники кресла, сравнивал невольно обивку с драповой тканью черного пальто Дениса. Антон сходил с ума. На сообщение Константина, конечно, не ответил. PASKHA без зазрения совести накатил два бокала вина перед выступлением, пожалев, что не нашлось ничего покрепче. От волнения перед глазами плыло, а в ушах почти болезненно шумело. Все случилось молниеносно быстро. Перформанс, так сказать, вышел ничуть не феноменальным, а самым обыкновенным, даже проходным. Прошел, словно короткий пьяный сон на заднем сидении автомобиля. Антон кидал взгляд на толпу и не видел ничего необычного, одни лишь лица да руки: бледные и смуглые, мужские и женские, толстые и тонкие. Находившись за сценой после, он наблюдал за главными виновниками торжества. Когда те вышли и послышался громкий, оглушительный рев толпы, Антон улыбнулся. Да, тогда стало ясно, что жизнь шла по самой правильной дороге. Перед своим выходом он поболтал с ними на ломаном английском, но настолько погруженным оказался в собственный ужас перед сценой, что ничего так и не понял. Говорили они что-то вежливое и нарочито безликое. — Приветик, — раздалось за спиной. Костя выглядел растерянно и походил чем-то на подростка-переростка. Стоял он в белых кедах, не подходивших для слякотной погоды. Волосы его приобрели розовый отлив. Нос, справедливости ради, был совершенно не красным. — Здравствуй. Он неловко улыбнулся и нервно огляделся вокруг. — На минус первом вечеринка. Хочешь — спускайся. Алкоголь бесплатный. Ты хорошо играешь. Мне нравится. Однозначно он все знал. Может, в курс того дизайн-проекта горячей мести для Антона Чернышова ввели его еще в позапрошлом году. Может, посвятили постфактум. Смотря на переминавшегося с ноги на ногу тощего Костю, Антон понимал две малосвязанные друг с другом вещи. Во-первых, они с ним знали страшные секреты друг друга, будучи, по сути, незнакомыми людьми. Это было странно. Во-вторых, даже если Мирный и осуждал Дениса, все равно оставался на его стороне. Это было очень по-дружески. — Спасибо, — ответил Антон и ушел в гримерку передохнуть. Не получилось. Повсюду слонялись незнакомые люди: недостаточно мало, чтобы перевести дух и недостаточно много, чтобы раствориться. То же ощущение последние годы вызывал Нижний Новгород. Антон вышел и отправился в подвальчик с пониманием, что если бы поехал в отель сразу после самого крупного концерта в жизни, то совсем уж перебрал бы с аскезой. Там располагался типичный танцевальный зал, чуть попросторнее большинства подобных. Антон присел за барную стойку и принялся слушать от бармена хвалебные оды его музыке. Так и не понял, как тот его узнал, если личные немногочисленные фотографии выкладывались, разве что, на Last.fm. Видимо, организаторы побеспокоились о ликбезе обслуживающего персонала. Чернышов даже усмехнулся подобной мысли, прекрасно понимая, что еще недавно сам стоял за вот такой же стойкой, пришибленно взбалтывая, но не смешивая. — Скучаешь? — послышалось рядом. Антон поднял голову и увидел невысокую брюнетку с пьяным взглядом и в очень короткой юбке. Оглядел ее и улыбнулся. — Да. Говорила она то же самое, что и бармен: одними и теми же словами. Антон больше смотрел, чем слушал. Внимательно уставился на ее малюсенький нос, отсылавший его к не проходившим мыслям о Денисе. Такая же у него была кнопка, только пошире. Девчонка — или женщина, кто бы их разобрал — все льнула ближе, то ли к телу, то ли к виски с колой в руке. — Угощайся. К бармену очередь, — сказал Антон. Дамочка, видать, об опасности распития напитков из чужих рук не слыхала, потому что взяла и стала его потихоньку цедить. — Знаешь, что мне нравится в этом больше всего? — Она облизнула губы. — Долбежка. Антон засмеялся и положил руку ей на ладонь. — Да, в этом вся соль. Соль быстро закончилась, когда какой-то взрослый мужик весьма сурового вида, что напоминал скорее отца, нежели парня или мужа, схватил ее за локоть и увел за собой вместе с коктейлем. Это произошло быстро и оставило Антона злым и неудовлетворенным: ни виски тебе, ни долбежки. Выругался под нос и пошел к туалетам. Ебучие проектировщики не считали необходимым делать нормальную проводку и покупать качественные лампочки, отчего свет мигал, как в фильме ужасов. Крутая лестница слегка пьяного и разбереженного предшествовавшими событиями Антона тоже не сильно порадовала. В туалете он задержал дыхание, но не от плохой работы уборщиков, а оттого, что принялся мысленно проклинать Костю Мирного за его, похоже, саркастичное сообщение. Возомнил себя, что ли, сука, Ларисой Гузеевой. Склонившись к раковине, с доходившими до жопы волосами, в черной рубашке с пайетками, стоял Денис. То ли руки мыл, то ли умывался — стопроцентно бухой или обдолбанный — прямо элита экономической отрасли. Сука разгуливала и веселилась все то время, пока Антон стремился в Кащенко не отъехать. Черту те два дружка-пирожка явно перешли. Антон подошел и взял Дениса за локоть, потащив к кабинке. Тот как-то начал сопротивляться, ерепениться — прямо до тех пор, пока взгляд не поднял и не понял своими достойными препарирования в научных целях мозгами, кто его держал. — Блядь, ой… — прошептал Денис, когда Антон ударил его спиной о пластиковую панель перегородки. — Ой! — передразнил Антон. Выглядел Денис так, словно привели его на смертную казнь. В черных глазах читался глубинный ужас и отчаяние. В воображении, вероятно, стоял образ, где голову его разбивали о твердый и холодный унитаз. Действительно, Чернышову удалось однажды избежать серьезного наказания — вполне мог бы повторить. — А хули ты кислый такой? Улыбнись, — сказал Антон, посмотрев в глаза с, казалось, накрашенными ресницами. — Улыбайся, я тебе говорю. Денис, как находившийся в заложниках маленький мальчик, повиновался, но улыбка та больше походила на оскал, случившийся в середине долгой плаксивой истерики. Новый керамический клычок даже по цвету не отличался от остального ряда зубов. Разве что, он все так же немного выступал над ним. Антон почти зловеще усмехнулся, вызвав, определенно, новую волну мучительного страха у обладателя белоснежной улыбки. Всю челюсть ему, что ли, перекроили. — Пожалуйста… — с мольбой в голосе хрипло произнес он, но Антон закрыл ему рот ладонью. — Завались. Началась возня, потому что все еще приходилось крепко держать его, чтобы не убежал (в полицию, видимо). Антон расстегнул свою ширинку, заведенный еще с момента болтовни у бара, и положил ладонь Дениса себе на промежность. Выглядел тот обескураженно, но уже не так жертвенно. — Кого ждешь? Костян должен подойти? А то обидится? — закричал Антон, наплевав на то, что могли их и услышать. Взгляд у Дениса, тем временем, поменялся окончательно, и от томной поволоки Антона прошибло током. Впал бы обязательно в долгий экзистенциальный кризис по поводу своего адского возбуждения от того, как ловко и жарко Денис пробрался ему в трусы, но тогда, прижимавшись к его горячему телу, он только шумно выдохнул. Громов потянулся за поцелуем, но Антон поморщился, вновь поразившись его наглости. Толкнул за плечо вниз, выругавшись, когда он чуть не шлепнулся на пол всем телом. Денис сосал ему, стоя на коленях на твердом и явно нестерильном полу, державшись пальцами за шлевки на джинсах. Антон собрал его волосы, больно сжал на затылке и стал трахать в рот, который поносил его мертвого отца тридцатого июня две тысячи одиннадцатого года. Поразительно это было: ебать дьявола в горло и чувствовать его вполне человеческий мокрый язык. Денис взялся за основание двумя пальцами и попытался отстраниться, но Антон продолжал держать его: не ради удовольствия, а из вредности. Лицо покраснело. Денис недовольно промычал, и Антон вытащил. Поводил по губам и слюнявому подбородку. Тот высунул свой длинный язык и облизал головку, как ебаное мороженое. Смотрел без тени смущения и, уж тем более, былого страха. Такого Антон не выдержал и кончил ему на лицо, попав на скулы и тот мелкий носик. Все, накопленное полным двухнедельным воздержанием, растеклось и попало на ту полупрозрачную рубашку с блестящими вставками. Денис зажмурился и тут же потянулся к туалетной бумаге. Антон поправил одежду и чуть ли не с гордостью пошел на выход, но за краешек куртки в последний момент его схватила рука. — Тебя не учили сексуальной этике? «Тебя не учили порядочности?» — подумал Антон, но, конечно, не озвучил. — Повыебывайся тут еще. — Вот возьму и повыебываюсь. Денис стоял у все той же стенки и выжидательно смотрел. Конечно, похож он был на девчонку, особенно в тот момент: волосня эта, косметика, тонкость и звонкость. Только через ткань брюк хорошо так выглядывал стояк. Антон подошел и снова прижал его. Расстегнул нижнюю пуговицу рубашки, нырнул рукой под нее и погладил низ живота. Он не хотел анализировать, для чего — просто захотелось потрогать. Расстегнул ширинку и взял член в руку. Испугался как будто даже: странно все было. — Все потратил на мой подарок? На трусы не осталось? — Шутить научился? Дрочи давай. Антон, в общем-то, тем и занялся. Власть над ним ему ужасно нравилась. Ловил ухом тяжелые вздохи и чувствовал вздымавшуюся грудь, напоминавшую о ребрах под тканью белой рубашки: той самой, на которую изо рта когда-то лилась кровь. Денис толкался в руку, заявляя о том, как ему больше нравилось. Действительно получал удовольствие, словно и не вспоминал о том, кто его доставлял. — Долго стреляешь, — сказал Антон, когда тот кончил. Денис расслабленно улыбнулся. — Я просто недавно… Ну, того. Антон, мягко говоря, удивленно на него посмотрел. Задумался, блефовал или нет. Может, и правда, разоделся вечером, как шлюха с обложки немецкого индастриал-альбома, и вальяжно отправился ебаться по туалетам клубешников. Северный полюс к Антону никогда не был так близко. — Мне ждать заявления за изнасилование? Лицо Дениса приняло выражение поистине страдальческое, вмиг потеряв прежнюю мечтательность. Брови поднялись, превратив его в печального Пьеро, а рот приоткрылся. — Антон, пожалуйста. Я не хотел так. Я не хотел… — хрипло, убито говорил он, но единственную на тот момент возможность разговора прервал звонок, поступивший ему на телефон. — Пожалуйста. Поговорим потом. Пожалуйста. Он ушел. Выскользнул, как змейка, и оставил Антона одного со случившимся. Стоял он и смотрел на стену в провонявшем спермой и травой туалете. Стоял и понимал, что расстроился не из-за произошедшего и не из-за того, что опять повелся на минутку внимания того, на самом-то деле, совсем не хорошего человека. Антон расстроился, потому что он ушел. Антон вышел, умылся и поехал в отель. О радости от самого крупного выступления — почти оглушительного триумфа — больше не шло и речи.