Тёмные воды

      Тем вечером им больше так и не удалось поговорить. Отсутствие О’Брайена на ужине заметили преподаватели, пошли за ним и обнаружили тело. Подозревали, понятное дело, всех, но при этом никого конкретного — с одной стороны, слишком мало людей было в школе, но с другой стороны, подобраться к профессору мог каждый, даже его коллеги. Больше всего под ударом, правда, были девушки — при том, в каком непотребном виде его нашли, можно было предположить, каков был мотив убийства.       Но на этом всё следствие стопорилось. Чтобы определить способ убийства, нужно было проводить вскрытие, а значит, требовалось привлечь полицию. Приглашать их на территорию школы никто не стал бы — никто об этом не говорил, конечно, но все прекрасно понимали, что в таком случае всплыло бы слишком многое. Интерес школьников скрывать всё был Эвелин известен и понятен. Им было нужно снять проклятие, а не потерять навсегда доступ к особняку из-за того, что полиция всё прикроет. В чём был интерес учителей (а он ведь был наверняка!), нужно было выяснить у Теодора.       Вот только поговорить со старостой никак не получалось. Сначала учителя пытались строить из себя следователей, допрашивали каждого по нескольку раз в день. Когда они, ничего не выяснив, немного успокоились, к Эвелин пришла Летиция со своим «зельем». Вариант отказа предусмотрен не был, поэтому Оуэн слегла дня на три с сильным отравлением. Что происходило в это время, она почти не помнила, всё было, как в тумане. Иногда ей казалось, что она слышала голос Теодора, но потом убеждала себя, что ей это послышалось в бреду. Когда же Эвелин поправилась, ей пришлось интенсивно догонять остальных по учёбе, и ей стало не до разговоров.       Прошло больше недели с того злосчастного дня, но О’Брайена до сих пор не похоронили, оставив лежать в собственной комнате. Единственное, что сделали — одели, переложили с пола на кровать и открыли окна, чтобы остудить комнату. Правда, сильно помещение всё равно не вымерзло, но тем не менее тело почему-то разлагаться даже не начинало. Эвелин сама видела — улучив момент, когда у двери никто не дежурил, пробралась внутрь, чтобы посмотреть. Что она рассчитывала увидеть, она не знала, но уж точно не это. Не было даже запаха. И это однозначно говорило о том, что тут что-то не так.       Со смертью О’Брайена почти ничего не изменилось. Уроки всё так же проводились, только нагрузку по его предметам распределили среди других профессоров. Дополнительные занятия по-прежнему согласовывались через старосту. Почта исправно приходила по утрам. И вот в один из холодных ноябрьских дней Харди получил письмо. Стоило одному из преподавателей вручить молодому человеку конверт, как вокруг него тут же столпились его приятели, наперебой спрашивая, что ему пишут. Эвелин же в толкучку не полезла, предпочитая наблюдать за происходящим со стороны.       Оглядев одноклассников, Теодор скривил губы и постарался отойти от них хотя бы на пару шагов, но отступить ему не дали, и ему пришлось вскрывать конверт при всех. Вытащив оттуда лист бумаги, исписанный с одной стороны, Харди прижал его к груди и предпринял ещё одну попытку отойти. — Можно я всё-таки сначала сам прочитаю?       Народ поворчал, но всё же перестал зажимать Теодора в угол, после чего он смог заглянуть в письмо. Эвелин, затаив дыхание, следила за ним. Харди получал письма из дома примерно раз в две недели — насколько она успела заметить за то время, что была в этой школе. Вот только никогда раньше парень так не реагировал на желание его приятелей ознакомиться с содержанием письма. Даже наоборот, обычно сразу показывал всем желающим, и Летиция громко зачитывала вслух отдельные моменты. Что же изменилось теперь?       И тут до Эвелин дошло. Письмо пришло раньше времени. Буквально на той неделе уже было одно. Если Оуэн всё правильно понимала, Теодору писали примерно во вторник, и к утру пятницы письмо уже бывало в школе. После этого следовал недельный перерыв, а затем всё повторялось. Последнее послание было совсем недавно, эта неделя должна была пропуститься, но вместо этого утро понедельника ознаменовалось новым письмом. Видимо, именно это и заставило Харди насторожиться — что-то пошло не по плану, и, судя по всему, он не знал, чего именно ждать от письма на этот раз.       По лицу Теодора было невозможно ничего понять. Только рука, сжимавшая письмо, слегка дрогнула в какой-то момент. Затем Харди аккуратно сложил лист пополам и взглянул на одноклассников. — Ничего особенного не пишет. Собирался шлюх снять на выходные, обещает рассказать потом подробнее.       На этом под разочарованные стоны одноклассников Теодор покинул столовую.       Пожалуй, на этом можно было и успокоиться, но Эвелин всё это показалось странным, поэтому она поднялась из-за своего стола почти сразу же и вышла в коридор следом за Харди, но его уже и след простыл. Где его искать, Эвелин не представляла, не до конца даже понимая, зачем собралась искать его. В конце концов, это не её дело, кто и что ему пишет. Но отпустить ситуацию не получалось, поэтому Эвелин на всякий случай дошла до комнаты Теодора и заглянула туда, но молодого человека там не обнаружила.       Когда староста не появился на уроках, Эвелин забеспокоилась и в ближайшую перемену всё же отправилась на поиски. Она обошла почти весь особняк без намёка на результат до тех пор, пока не обнаружила в одном из коридоров на ковре возле плотных бордовых штор в пол скомканный лист бумаги. Оглядевшись по сторонам и никого не увидев, Оуэн поспешно наклонилась и подняла лист, после чего развернула. Даже не вчитываясь было ясно, что это то самое утреннее письмо — оно было адресовано Теодору. Почерк был жуткий, девушка в жизни не встречала ничего более корявого и нечитаемого. Ощущение было такое, будто писал пьяный.       Не без труда она смогла разобрать несколько строчек, но только сильнее убедилась в том, что писал человек, который был сильно не в себе. Мысли в пределах даже одного предложения путались и скакали, фразы повисали оборванными. Но примерная суть была в том, что Теодор будет исключён из завещания, потому что впутался в историю с убийством, тем самым запятнав честь семьи.       Со вздохом Эвелин скомкала письмо обратно. Хоть она и не была посвящена в подробности взаимоотношений в семье Харди, несмотря на то, что подозревала, что там не всё гладко, девушка понимала, что получить такое письмо было неприятно. Чтобы отвлечься от дурных мыслей, она отодвинула в сторону одну из штор, чтобы подойти ближе к окну, но замерла от неожиданности. За шторами было вовсе не окно. Взору Эвелин открылся ещё один коридор, тёмный и на первый взгляд пустынный. И, ведомая каким-то внутренним чутьём, она шагнула за штору в полумрак.       Коридор был очень длинным, извилистым и почти не освещённым. Ниш здесь было много, как и во всех других коридорах особняка, но свечи стояли всего лишь в каждой десятой, а то и реже. А ещё тут было очень пыльно, и Эвелин едва сдерживалась, чтобы не чихнуть в голос.       Теодор нашёлся в самом конце коридора. Он сидел на полу возле какой-то лестницы, ведущей наверх, и Эвелин просто догадалась по поникшими плечам, что это он, потому что разглядеть могла только силуэт. Подойдя ближе, она села прямо перед ним и осторожно тронула его за колено. — Теодор… Ты как?       Он резко вскинул голову и уставился на Эвелин пустым взглядом. — Всё хорошо. Просто дядя написал. — Ты расстроен, — Эвелин не спрашивала, но Теодор всё равно кивнул в ответ. — Кто-то сообщил ему, что у нас тут произошло убийство и что я имею к этому какое-то отношение. Подозреваю, что Филиппс постарался. И дядя решил, что это отличный повод лишить меня наследства. Не то, чтобы мне очень были нужны эти электромобили, но чёрт возьми! Он своими отвратительными пьянками гораздо сильнее подрывает репутацию семьи, чем моё недоказанное участие в криминале, о котором за пределами школы вообще никто не должен был знать! Это… Это несправедливо! — А что твои родители? Напиши им, пускай вмешаются. — Родители умерли. Давно, — упавшим голосом ответил Теодор. — Весь бизнес перешёл к дяде, как к единственному совершеннолетнему родственнику. А я уже должен был потом наследовать за ним. — Оу, прости… Я не знала, — Эвелин сразу сникла. Попытка поддержать Теодора обернулась тем, что она только подняла на поверхность неприятные воспоминания. — Ничего… Я уже почти привык. Больше всего мне в этом не нравятся два момента. Во-первых, этот урод может по пьяни наболтать лишнего, а нам тут никому это не надо. И во-вторых, до сих пор примерно половина наших ребят со мной нормально общались и поддерживали меня только из-за моей семьи. Влияние, связи, деньги — их привлекало во мне только это. Стоит им узнать, что я этого всего лишился, они не просто отвернутся от меня, но и могут выступить против. И чем всё это закончится, я даже не берусь предполагать.