Тёмные воды

      Во всём происходящем в школе было что-то, что смущало Эвелин, вот только она никак не могла понять, что именно. Какая-то мысль крутилась на краю сознания, но уцепиться за неё всё не удавалось. Это нервировало, Эвелин из-за этого стала рассеяннее, чаще зависала в своих мыслях, не реагируя на окружающих. На вопросы Теодора, всё ли в порядке, она отвечала невпопад.       И из-за всего этого Оуэн чуть не пропустила рождество. Озабоченная проблемой с проклятием, Эвелин просто забыла про праздник. Да и вообще она изначально не была уверена, что в этой школе отмечают хоть что-то. Поэтому была крайне удивлена, когда вечером двадцать третьего декабря увидела, как садовник тащит по коридору в сторону гостиной огромную пушистую ель.       Впрочем, с рождественского дерева её внимание быстро переключилось на садовника. Осознание того, что он тоже вампир, пришло быстро — вместе с отвращением и некоторым ужасом. Мужчина выглядел откровенно старым. Эвелин не могла быть уверена на сто процентов, но она дала бы садовнику никак не меньше шестидесяти — шестидесяти пяти лет. Стало противно от мысли, что он тоже кого-то в своё время убил, а теперь от кого-то регулярно подпитывается, раз до сих пор жив.       Да и вообще, с тех пор, как Эвелин узнала, в чём заключается способ обойти проклятие, ей стало ещё неприятнее находиться здесь. Все эти люди, которые вели у них занятия, убирались в комнатах и коридорах, готовили еду — все они были в основном старше тридцати, а значит, на их совести было как минимум одно убийство. В таких условиях радоваться приближающемуся празднику не получалось. Все мысли были только о том, чтобы хотя бы дожить до лета.       Но, видимо, подобные мысли терзали только Эвелин. Все остальные были более чем воодушевлены приближающимся рождеством. Девушки обсуждали прически и макияж, хвастались друг другу, какие платья заказали себе ещё чуть ли не летом. Парни, никого не стесняясь, решали, что и в каком количестве будут пить. Иногда можно было услышать, как кто-нибудь обсуждал подарки. Эвелин в этом участия не принимала — если не считать того, что её всё игнорировали, то всё равно своих денег у неё не было, чтобы решать вопрос подарков самостоятельно. А грузить родителей этим она тоже не хотела — в конце концов, ну что она им скажет? «Мама, папа, купите, пожалуйста, себе подарки от меня, как будто это я вам подарила, а заодно ещё и моему приятелю из школы, который я даже не знаю кто мне, но он единственный, с кем я общаюсь, а ещё он олигарх», — так что ли? Это даже звучит как бред.

***

      В само рождество стол на ужин накрыли в гостиной, оставив по центру место для танцев — Эвелин услышала разговор Летиции и Клариссы об этом. Девушки обсуждали, с кем хотели бы танцевать, и Оуэн — к собственному удивлению — почувствовала злость и раздражение, когда среди желанных кавалеров для танца услышала имя Теодора. То они его игнорируют, то танцевать с ним хотят…       Обиднее всего было то, что сама Эвелин к такому пышному празднованию была не готова, а значит, ей ничего не оставалось, как провести вечер в одиночестве в собственной комнате, пока Харди танцует с этими нафуфыренными девицами. Впрочем, у неё всё равно настроение было совсем не праздничное, так что лучше было и правда остаться у себя, чтобы не портить праздник другим.       В общем, Эвелин уже настроилась, что никуда не пойдёт. И тем сильнее было её удивление, когда незадолго до начала праздничного вечера к ней зашёл Теодор. Оуэн никого не ждала и планировала сразу переодеться ко сну, чтобы не лежать в кровати в одежде, пока будет пытаться читать перед сном, и Харди застал её как раз в момент, когда она успела снять халат после душа и собиралась переодеваться в пижаму. С визгом прижав пижамную футболку к груди, Эвелин отвернулась, а Теодор, отшатнувшись от неожиданности, прижался спиной к двери. — Сколько можно тебя просить стучаться, когда заходишь?! — Прости… Я не думал, что ты не одета… — Эвелин продолжала стоять к Теодору спиной, но прекрасно слышала, как тяжело он дышит. — Я… Я за тобой зашёл. Рождество же, танцы сегодня будут. — У тебя там и без меня будет, с кем потанцевать. А мне идти не в чем, — девушка поёжилась, продолжая прижимать пижаму к груди.       Теодор с трудом сглотнул. Обнажённая спина, тонкая талия, бледная кожа — Эвелин выглядела максимально соблазнительно даже так, скрыв всё самое интересное. Молодой человек едва сдерживался, чтобы не дотронуться до неё. — Но я хочу танцевать с тобой, а не с ними. И у тебя есть платья, я видел. Зелёное и бежевое, красивые, тебе идут. — Они неприличные! Я их под кофту надевала! — Да чем они неприличные? — У них плечи открытые! — в пылу спора Эвелин забылась и чуть было не повернулась к Теодору, взмахивая руками, но в последний момент спохватилась и сильнее прижала футболку к груди. — Такое неприлично надевать, когда идёшь куда-то одна. Но ты же будешь со мной. Ну или оденься, как обычно, в конце концов, тут не театр, не ресторан, не ночной клуб. Можно и по-простому. Мне нравится твой жёлтый свитер. Иди в нём, если не хочешь платье. — Нет уж, лучше платье. Не хочу выглядеть как бомж на фоне остальных, — Эвелин фыркнула и пошла к шкафу, стараясь не поворачиваться к Теодору даже боком. — Ты не выглядишь как бомж, неправда, — тут же возмутился Теодор. — Но в платье будет наряднее, да.       После недолгих раздумий Эвелин всё же выбрала бежевое платье. И, наверное, не прогадала. Во всяком случае, когда она, надев его, наконец-то позволила себе повернуться лицом к Теодору, она обратила внимание и на яркий румянец на его щеках, и на непривычный блеск в глазах. Он явно был впечатлён увиденным. — Потрясающе выглядишь, — выдохнул он, сжимая в ладони её пальцы и поднося их к губам, а затем добавил. — Как всегда, впрочем. Пойдём.

***

      Когда они дошли до гостиной, там уже собрались все: и ученики, и преподаватели. Заняв два свободных места на краю стола, Эвелин и Теодор сели, и почти сразу же вслед за этим двери снова распахнулись, впуская внутрь пожилого мужчину — хмурого, седеющего, с бородкой и усами. Внешне он напоминал испанца или кого-то близкого по национальности. И Эвелин готова была спорить, что раньше его не видела. Но, судя по тому, как напрягся рядом с ней Теодор, этот человек был здесь не просто так. И вскоре её подозрения подтвердились. — Это директор… — Харди наклонился к самому её уху, и от его горячего дыхания на её шее у Эвелин по спине побежали мурашки. Проскочила шальная мысль о том, что она предпочла бы услышать вот так что-нибудь другое, более приятное. Но выбирать не приходилось.       А директор тем временем уже начал вещать. — Дорогие мои ученики. Уважаемые учителя. Я очень рад видеть сегодня вас всех здесь, в стенах нашей школы, — глядя на выражение лица мужчины, Эвелин готова была поспорить с этим утверждением, слишком уж далёким от радости оно было. — Для многих рождество — это время большого счастья и хорошего настроения, но оно может быть тяжелым для тех, кто потерял близких. К сожалению, в этом году мы потеряли одного из нас, из нашей — не побоюсь этого слова — дружной семьи. Профессор Дезмонд О’Брайен многие годы успешно работал в нашей школе, был прекрасным учителем и хорошим другом для многих из нас. И его смерть — это невосполнимая потеря. Но жизнь, к счастью, состоит не только из расставаний, но и из встреч. Этой осенью к нам присоединилась мисс Эвелин Оуэн. С первых же дней она показала себя, как старательная и ответственная девушка, и я искренне надеюсь, что к концу учебного года каждый из нас сможет сказать, что она стала одной из нас.       От этой речи Эвелин стало не по себе. Он серьёзно ещё не в курсе про неё? Или он таким образом пытается усыпить её бдительность? Девушка поёжилась под тяжёлым взглядом директора и, не до конца отдавая отчёт в своих действиях, прижалась плечом к сидящему рядом Теодору. Было неприятно от того, что директор упомянул её, тем самым привлекая к ней ненужное внимание.       Директор ещё много говорил, поздравлял всех с рождеством и наступающим новым годом, говорил о том, как хорошо, что в этом году никто не уехал праздновать дома с родными, и Эвелин с горечью подумала, что ей надо было вовремя озаботиться этим вопросом и уехать из школы хотя бы на неделю. В идеале было бы и вовсе сбежать куда-нибудь, но она понимала — после всего, что было, она уже не смогла бы бросить ребят. Даже если большинство в неё не верит, даже если она сама в себя не верит и не знает, что делать, это не значит, что им всем не нужна помощь.       Погрузившись снова в свои мысли Оуэн упустила момент, когда директор закончил толкать речь и ушёл. С его уходом народ заметно расслабился, даже учителя, многие начали налегать на спиртное. Теодор тоже налил себе из одной из бутылок, предложил Эвелин, но девушка отказалась. Несмотря на то, что на самом деле напиться очень хотелось, чтобы хотя бы попытаться снять стресс, делать это в такой компании совершенно не хотелось. Насчёт того, что Теодор не станет вести себя с ней некорректно, она не сомневалась, но вот насчёт остальных так уверена не была и поэтому хотела сохранить трезвость рассудка.       Спустя какое-то время, когда все уже достаточно наелись и напились, народ стал расползаться по гостиной. Кто-то переместился на диван, кто-то в кресла, несколько человек вяло топтались на импровизированном танцполе, некоторые и вовсе ушли куда-то. Эвелин было насторожилась, но Теодор выглядел достаточно расслабленно и спокойно, поэтому она не стала ничего предпринимать. — Я отойду ненадолго, — голос Харди вывел её из задумчивости. Молодой человек слегка сжал её ладонь, после чего поднялся и направился к выходу из гостиной.       Эвелин вздохнула и облокотилась на стол, подперев щёку рукой. Ненадолго — так ненадолго. Не может же она ему запретить отходить от неё. Что может случиться за пять минут? Да даже если за десять… — Потанцуем?       Эвелин едва не подпрыгнула от неожиданности и испуганно уставилась на Джоэла. — Я не… — Не ломайся, Оуэн, пойдём. Что сидеть скучать одной? — Филиппс схватил её за запястье и потянул на себя, вынуждая встать. Отказ не принимался.       Вытащив Эвелин на середину гостиной, Джоэл прижал её к себе за талию и принялся медленно кружить с девушкой около ели. Некоторое время они танцевали молча, но злая усмешка на лице одноклассника не оставляла сомнений в его намерениях — он хочет поговорить о чём-то неприятном для Эвелин. И действительно, молчание продлилось недолго. — Я же говорил тебе не высовываться. — Не понимаю, о чём ты, — Эвелин поджала губы и машинально попыталась увеличить расстояние между ней и Джоэлом. — Ещё скажи, что не помнишь наш последний разговор, — он усмехнулся и сильнее прижал девушку к себе, сжимая её ладонь так сильно, что Эвелин была вынуждена стиснуть зубы, чтобы не вскрикнуть. — Я всё помню. И не понимаю, почему ты снова поднял эту тему. — Всё ты понимаешь. Тебе же было сказано сидеть тихо. Но нет, ты продолжаешь настаивать на своём. Думаешь, такая незаметная? Действуешь через других, и на тебя никто не подумает? — Что ты от меня хочешь услышать? — Приструни своих друзей, — Джоэл сдавил ладонь Эвелин ещё сильнее и наклонился к её лицу. — Думаешь, никто не в курсе, что подружка твоего хахаля стучит ему на своих заказчиков? Кто-нибудь может сделать правильные выводы. Угомонись и угомони своих друзей, иначе мистер Аллен будет вынужден принять меры в отношении вас всех. Тебе оно надо? — Я уже спрашивала в прошлый раз, но спрошу снова. Ты мне угрожаешь?       Но Джоэл не ответил. Резко выпрямившись, он посмотрел куда-то за спину Эвелин, потом отпустил её талию, резко крутанул за руку вокруг себя и подтолкнул в спину в направлении входной двери. — Твой хахаль вернулся. И мне кажется, он не откажется потанцевать с тобой.       Несколько потеряв ориентацию в пространстве, Эвелин не сразу поняла, что происходит, но увидев Теодора, тут же метнулась к нему, слегка пошатываясь от головокружения. — Не уходи, пожалуйста, больше так надолго… Джоэл меня пугает… — Что он наговорил тебе? — Теодор прижал девушку к себе и, придерживая за плечи, повёл в сторону от основного скопления людей. — Он… Я толком не поняла, к чему это всё… Он сказал, что директор может всё узнать. — Ну, такая вероятность есть, — Теодор нахмурился. — Это все давно знают и понимают. Почему он вдруг об этом заговорил? — Я не знаю… — Эвелин покачала головой. — Я ничего уже не понимаю.