Их истории

В тронном зале дворца Ушань было непривычно, оглушающе тихо. Император Тасянь-цзюнь потянулся, чтобы убрать с лица прядь почему-то распущенных волос и с удивлением почувствовал, как пальцы мокро мазнули по щеке. Тасянь-цзюнь опустил глаза ниже. Его руки были покрыты запёкшейся кровью. В полумраке она казалась почти чёрной, но сомнений в том, что это была именно кровь, не было. Тысячи раз Тасянь-цзюнь проливал чужую кровь выверенным ударом своего меча, без сожаления уничтожая многочисленные ордена и прославленные духовные школы, и потому тяжёлый, густой запах с нотками железа был слишком хорошо ему знаком. С самого детства, с того дня в тереме Цзуйюй он следовал за ним по пятам и навсегда въелся в память. Привычно покрытые кровью руки императора сейчас отчего-то непривычно прошибла мелкая дрожь. — Эй, старик, — хриплым голосом позвал он слугу, который обычно мгновенно оказывался рядом. Но ему никто не ответил. — Старик Лю! — повторил Тасянь-цзюнь громче, и его слова, многократно умноженные эхом, будто с насмешкой отразились от стен огромного тронного зала. Огромного и абсолютно пустого – вокруг не было ни души. Да куда они все, блядь, подевались? Мысленно пообещав собственноручно отрубить всем головы, Тасянь-цзюнь поднялся с трона. По какой-то неведомой причине из одежды на императоре был только тонкий шёлковый халат, и каждый шаг по золотым плитам неприятно холодил босые ступни. Быть может, он развлекался с очередной шлюхой, но выпил так много, что теперь ничего не помнил? В центре зала Тасянь-цзюнь обнаружил ещё одно пятно крови. Она была размазана по плитам, будто здесь кто-то боролся. Чернильно-чёрная дорожка из капель уводила вперёд, и император последовал за ней. Дорожка петляла по абсолютно пустынным – ни стражи, ни слуг – тёмным коридорам и вела прочь из дворца. Как Тасянь-цзюнь понял позднее – к павильону Алого лотоса. Прерывистая и неравномерная, снаружи она ярко выделялась на земле, щедро припорошённой снегом. Была середина зимы – тяжёлые свинцово-серые тучи плотно заволокли небо, и маленькие снежинки невесомо кружили над головой, опускаясь на плечи. Но Тасянь-цзюнь словно не замечал уже холода – он спешил узнать, куда приведут его кровавые следы. Его собственных на снегу не было видно. Он заметил это не сразу, но долго размышлять не стал. Подгоняемый любопытством и ощущением неправильности происходящего, он лишь ускорил шаг. Тасянь-цзюнь пинком распахнул двери надводного павильона. И тут же застыл, чувствуя, как тело изнутри будто проткнула тысяча ледяных игл. Вся комната была залита кровью. Стены, пол, небольшой столик у изголовья кровати и одеяло, свешивающееся с её края, были ярко-алыми. — Чу Ваньнин! — срывающимся голосом вскричал Тасянь-цзюнь, и бросился к человеку, лежащему на полу. Под ним растеклась лужа крови того же цвета, что и его свадебные одежды. Тасянь-цзюнь рухнул на колени и принялся тормошить кажущееся безжизненным тело. Перевернув Чу Ваньнина на спину, он увидел клинок, торчащий у того из груди. Страх мгновенно сковал его, разливаясь по всему телу липким холодом. Неужели он… Не мог же этот достопочтенный в самом деле… Да как он мог этого не помнить?! Едва не рыча от отчаяния и злости, он схватился за клинок, ещё больше пачкая руки в крови. Но в этот момент Чу Ваньнин неожиданно распахнул глаза. — Ничтожество, — он словно с отвращением выплюнул эти слова. — Убийца. Внезапно он рывком выпрямился, заставив Тасянь-цзюня отшатнуться, и попытался подняться на ноги. Его движения были рваными, неуклюжими, будто у сломанной марионетки, которую кто-то дёргал за невидимые ниточки. — Чу Ваньнин, ты… — Тасянь-цзюнь не в силах пошевелиться застыл у его ног. — Убийца, — хрипло повторил Чу Ваньнин. — Кровожадное чудовище, демоническое отродье, посмотри, что ты натворил. Мертвенно-серые губы Чу Ваньнина шевелились, изрыгая одно проклятие за другим, а взгляд пустых, безжизненных, будто два замерзших колодца, глаз пробирался в самое сердце. — Чу Ваньнин, — прошептал Тасянь-цзюнь в ужасе. — Тебе нужно к лекарю, этот достопочтенный отведёт тебя. — Тасянь-цзюнь, — слова, произнесённые с насмешкой и отвращением, раскалёнными крючьями впивались в сердце. — Неужели ты думаешь, что ещё можешь что-то изменить? Чу Ваньнин взялся за клинок и одним движением выдернул его из груди. Кровь мгновенно хлынула из раны прямо на Тасянь-цзюня, заливая глаза и рот. Воздух наполнился тошнотворно-гнилостным запахом разложения. — Учитель, — Тасянь-цзюня била крупная дрожь. — Учитель, я… — Ты зря появился на свет, — Чу Ваньнин гадливо скривился, будто увидел ядовитую змею. — Но я это исправлю. Всё так же неуклюже Чу Ваньнин, сжимающий в руке клинок, опустился на колени рядом, и направил его прямо в сердце Тасянь-цзюня. — Вот так, — произнёс он, вгоняя клинок ещё глубже. — Надо было давно это сделать. Мне давно надо было убить тебя, Мо Жань. Оглушённый собственным криком, Мо Жань распахнул глаза и резко выпрямился на постели. На постели в их домике на горе Наньпин. Сердце гулко билось о рёбра, заходясь в бешеном темпе. Чу Ваньнин сидел рядом. Мо Жань зажмурился изо всех сил, до кругов перед глазами, а когда снова открыл их, Чу Ваньнин по-прежнему сидел рядом и обеспокоенно смотрел на него. Сон. Это был сон. — Чу Ваньнин, — беззвучно выдохнул Мо Жань и потянулся к нему. — Что тебе приснилось? — Чу Ваньнин осторожно кончиками пальцев провёл по щеке Мо Жаня, и тот с благодарностью прижался к его ладони. Прикосновения Чу Ваньнина были нежными и заботливыми. Они прогоняли остатки сна и успокаивали торопливо стучащее сердце. Той ночью Мо Жань бережно, будто самое драгоценное сокровище, обнимал Чу Ваньнина, не желая и на секунду выпустить его из рук. Той ночью ему больше не снились кошмары.