По следам заметок из прошлого

Птица был зол, разочарован и… обижен. Он не признается в этом, но его задевало то, что сколько бы заслуг перед Тряпкой не было у него, Волков всегда выигрывал и был в приоритете лишь по той простой причине, что казался ему более реальным, нежели сам Птица. Подумаешь, другие людишки его не видели, стал бы Птица тратить силы на это и изматывать лишний раз хрупкую, не до конца окрепшую детскую душу Разумовского. Птица терпеть не мог Волче. Это было несправедливо, а несправедливость они с Птенцом всегда не любили оба. Даром, что тот так поступал сам по отношению к Птице. Уйти так уйти, думал Птица, когда Разумовский в который раз решил его прогнать. Волче всё ещё был «дорогим Олежей», а вот Птица выступал не более чем тревожащей помехой, и раз уж Серёжа хочет этого, то… что же. Часть Птицы надеялась, что Птенец одумается и позовёт. Этого не случилось. Несколько лет блужданий во мраке промежуточного подпространства, постоянно прислушиваясь к всё более ослабляющейся связи. Истощающая без якоря тьма и тишина, как вечный спутник всё это время — только лишь ради того, чтобы в какой-то момент почувствовать, как едва-едва ощутимая связь предсмертно дрожит на последнем своём издыхании. Птица сперва с отчаянной злостью думает, что всё, это конец. Разрушенное окончательно не починишь, не исправишь. Не вернёшь назад. А затем он понимает, что дело не просто в истощённой связи, что тревожно дрожит, но не рвётся. Не истончается, а словно по куску обрывается, едва-едва держась пока ещё. Это не связь сама по себе догибает. Это с Разумовским случилась беда. И даже не услышав зова, Птица пытается прорваться по почти забытым путям и практически уничтоженной связи. Ему откровенно страшно. *** Кровь на бледной коже завораживает, а острый запах и металлический привкус витающего в воздухе ощущения близкой смерти бередит инстинкты. Меньше всего Птица хотел видеть Птенца с разодранными своими же руками и лезвием запястьями. Белым, словно уже труп. Глядящим невидящим взглядом скрытых пеленой слёз глаз в потолок. Дожидающимся своей кончины, подрагивая от стресса, ужаса, боли и адреналина. Разумовский вытянулся. А по-прежнему лёгкий, как пёрышко, когда Птица поднимает его с окрашенного в красный пола, зажимая когтистой рукой его раны. Кровь течёт словно сильнее от этого, но у Птицы не стоит задача потянуть время, перекрывая чужой кровоток. Первая помощь тут будет представлена отнюдь не лекарствами. «Давай же… ну же» — Чёрт, Тряпка, только попробуй умереть, и я убью тебя, — пробормотал Птица, чувствуя, что внутри тлеет уголёк обнищавшей силы. И стоила ли того его обида? Уйти, оставив Птенца без присмотра, оставив его без защиты? Потерять столько силы, годами существуя на постоянной основе вне тела да в тени подпространства? Он выдыхает с явным облечением, когда кровь судорожно вдохнувшего Разумовского перестаёт вытекать потоком. Раны чуть подтягиваются, и Птица, чувствуя отвратительную и мерзкую слабость, убирает свою руку с порезов, всё так же прижимая к себе тушку Птенца, как величайшее сокровище. Он отнёс его на диван и аккуратно расположил там. Нога рыжеволосого соскользнула с ложа и толкнула стоящую возле него полупустую бутылку дешёвого вина. Та упала с громким неприятным звуком и покатилась в сторону, расплёскивая по полу остатки своего содержимого. Птица мрачно посмотрел на неё и вернул ногу Разумовского обратно. Поправил его раненную руку, проводя кончиками пальцев по израненной тонкой коже. Опустился на колено, наклоняясь ближе, всматриваясь в явно бессознательное, но не полностью спокойное лицо. Изменился. Неуловимо, но изменения есть. Стал старше, но судя по всему не очень-то и сильнее. — Глупый Птенец, — хрипло произнёс Птица, касаясь мягкой кожи руки губами. Он выпрямился и, слизнув оставшуюся на губах чужую кровь, отправился на поиски аптечки, раз уж до конца не получилось излечить, то хоть облегчить заживление насколько можно стоит любыми способами. Лезть сейчас в голову Разумовскому смерти подобно. Искать среди воспоминаний нужное — ещё «лучше», поэтому поиски аптечки производятся по старинке и методом тыка, благо, лечение сейчас не горело большой надписью «срочно, очень опасно для жизни». Они сейчас выглядели совсем не свежими. Аптечка всё-таки нашлась в — относительно — разумном месте — в ванной комнате, запихнутая куда-то под ванную, где была сооружено подобие полок. Тазик он нашёл там же. Воду, соответственно, тоже. Он видел множество раз, как Волче обрабатывает раны Птенца. В детстве, когда было возможно сделать это незаметно, Птица попросту залечивал боевые травмы Птенца, чаще всего попросту забирая боль, когда бы моментальное выздоровление было бы слишком очевидным. Тогда у него было достаточно сил для этого, чего нельзя сказать о сегодняшнем дне. В подобном действии было что-то медитативное, и Птица по крайней мере перестал чувствовать страх за жизнь Птенца к концу перевязки. Птица поджимает губы, хлопает крыльями, опять задевая злополучную пустую бутылку, и укрывает Птенца одеялом. Нужно было ещё понять, как Разумовский до такого докатился. Однокомнатная квартира. Счастливые фотографии на стенах, везде — Серёжа и его Волк. Птица чуть касается когтями фото, где неуверенно улыбающийся Серёжа стоит с перекинутой через плечо лентой выпускника. Рядом стоит Волков. Всего около двух лет без Птицы, и Разумовский выглядит совершенно спокойным и счастливым. Вряд ли он хоть как-то пожалел о своём выборе. В конце концов, у Разумовского была совершенно дурацкая потребность быть нормальным. Неподалёку висит похожее фото, видимо, выпуск вуза уже, здесь Разумовский уже один, какой-то измученный с вымученной улыбкой, и совершенно один. Фото, где на Волкове солдатская форма, отчасти это объясняет. Птица подавляет в себе желание разорвать в клочья все изображения Волкова, всё равно ничего не изменит, и отходит в сторону. Вряд ли причина просто в одиночестве, верно? Птенец хоть и ведёт себя как тряпка периодически, но не настолько же он немощен и слаб. Впрочем, он ведь всегда бесконечно ценил проклятого Волче. Ответы находятся в том же окровавленном углу, где Птица нашёл Серёжу. Скомканный, измазанный в алый лист плотной бумаги, с чуть размытым текстом, где разобрать сейчас можно лишь то, что это сухие строчки о чужой смерти. Похоронка. Сложить два плюс два не сложно, и Птица оглядывается на относительно мирно спящего сейчас Разумовского. — Раз уж забрал не своё, то кто тебе позволил так распоряжаться своей жизнью, щенок? — зло прошипел-прошептал Птица, явно не в сторону Серёжи. Сам факт, что Волков оставил Птенца, уже безумно злил, но вот так рисковать и умереть, оставив рыжеволосого не просто одного, но и с болью потери? Глупо и эгоистично. Он вернулся к спящему, погладив рыжую макушку когтистой рукой. Стереть бы ему память, прикинуться Волковым, но сил сейчас было недостаточно. Может быть, когда связь хоть немного придёт в норму. Когда Разумовский хоть чуть-чуть стабилизируется и прекратит пытаться уничтожить себя и свою жизнь. Он ведь проснётся, снова сделает это, так ведь? Волков ведь настолько важен, что и жизнь без него — не жизнь? Что ж Птенец нисколько не страдал, когда сам прогнал своего самого старого друга? Первого и, как оказалось, единственного, кто остался? Рука чуть подрагивает, но Птица не даёт ей сжаться и потянуть пряди, потревожив чужой сон. Чем дольше проспит Птенец, тем лучше. Птице надо подумать, что делать с Серёжей и как ему сейчас помочь. Тот всё равно не захочет его видеть. Ни сейчас, ни когда бы то ни было. Птица скалится, злясь на себя, и его губы беззвучно произносят слово: «несправедливо». Иронично.