По следам заметок из прошлого

Разумовский не хотел открывать глаз. Внутри было пусто, руку саднило, он явно помнил, что он сделал ночью, тем страннее ощущать под собой поверхность скрипучего дивана, под головой — мягкость подушки, а ещё быть укрытым тёплым одеялом. Он явно не в больнице, да и кто бы мог ему помочь и вызвать скорую? Хозяйка квартиры никогда не приходила проверять его, не после того, как Волков тут больше по сути не живёт, да и то она приходила не для проверки ради, а чтобы поболтать с очаровавшим её юношу. Память кольнула болью, стоило только подумать об Олеге. По спине прокатилась дрожь, и Серёжа зажмурился что есть силы, потому что слёзы тут же защипали глаза. Он не хотел помнить, что его друг умер. Он хотел, чтобы Олег был жив. В ином случае, Разумовский сам хотел последовать за ним на тот свет. Он сместился на диване, и коснулся телом чужой руки. Удивлённый и напуганный, он тут же разомкнул застеленные пеленой слёз глаза и уставился на очень бледного и хмурящего брови во сне Птицу. Серёжа не помнил, чтобы Птица хотя бы когда-то спал или выглядел таким измотанным, да и вообще… он видел его в последний раз слишком давно. Когда сам и прогнал своё «сумасшествие». Дрожащая рука едва коснулась чужой щеки, ощутив тепло. Серёжа почувствовал, как его душат рыдания, и был такой большой соблазн получить утешение, как в далёком-далёком детстве, когда Птица утирал его слёзы кончиками пальцев и укрывал плотным коконом мягких даже на вид крыльев, позволяя спрятаться от всего мира и собственных страхов. Когда они были очень близки. Но он потерял такую возможность почти также давно. Да и Птица не стал бы успокаивать его, давно нет, и уж точно не сейчас, когда речь шла об… об Олеге. Меньше всего Разумовский сейчас хотел слышать насмешку и злые слова. На его беду, реагируя на прикосновение, веки Птицы дрогнули, и жёлтые глаза внимательно посмотрели на того, кто его потревожил. Через мгновенье губы Птицы дрогнули, словно он собирался что-то сказать, слова почти готовы были разорвать тишину, но вместо этого он лишь улыбнулся как-то грустно и обречённо, и его взгляд был таким мягким, каким Серёжа едва может вспомнить под пеленой из минувших лет и многих отыгранных ссор, а затем он просто потянул на себя сжавшегося от ожидания Разумовского, и заключил в объятия. И Серёжа, судорожно всхлипнув, всё-таки зарыдал, потому что держать всё в себе не было сил. И он не услышал слов презрения и отвращения от молчаливо гладящего его по спине Птицы, который скрыл его от мира крыльями, как когда-то, и терпеливо позволял мочить плечи горючими слезами, пока рыдания не истощили окончательно потерявший некоторое количество крови организм, и Разумовский не уснул вновь. Моментом, словно кто-то просто выключил свет, и его сознание заодно.

***

Когда Серёжа проснулся снова, всё произошедшее казалось ему странным сном. Птица не мог быть здесь. Столько лет они не виделись, и почему это должно было измениться именно сейчас? А даже если и так. Даже если Птица был вызван его уязвимым состоянием, то разве мог тот ему помочь? Бесплотное существо, воображаемый друг, его личное сумасшествие, отступившее лишь тогда, когда он сотый раз попросил уйти. И всё же вот он, живой. На руке ощущается туго перевязанный бинт. И снова, как до этого — диван, подушка, одеяло. Не больница, но и не ненастоящие крылатые объятия. Да и вёл себя Птица совсем уж не так, как должен был, по мнению Разумовского. Он открыл глаза, и тяжело встав с дивана, прошёл на кухню, из которой звучал шум. В глаза бросился бардак, но затем он понял, что Птица пытается готовить. Тот оглянулся на его приход, оглядел с ног до головы, явно оценивая состояние, и отвернулся. Снова молча. Ни слова насмешки, ни слова укора. Ни слова ничего. Чувствуя абсурд ситуации, Серёжа сел за кухонный стол на шатающийся табурет, и подтянул ноги к себе, обхватив их руками чуть ниже колен. Опёрся на них головой, которая нещадно кружилась и болела. На душе было пусто, в мыслях — почти тоже. Он словно находился в полусне, в пришибленном состоянии, когда всё вокруг казалось ненастоящим и нереальным, и словно всё это происходило не так, не с ним. Это было похоже на правду. Особенно, когда Птица отвлёкся на небольшое количество времени от сковородки, чтобы поставить перед ним мгновеньем ранее заваренный ромашковый чай. В носу защекотало, в глазах защипало, и Серёжа решил разбавить чуть сладковатый травяной чай своими солёными слезами, опустив голову вниз, занавесив лицо длинными волосами. Здоровая рука нашла замотанную в бинт, и сжала с силой. Боль отрезвила, но мир вокруг остался таким же абсурдным и ненастоящим. Звякнула тарелка, поставленная перед ним на стол. Почти не сгоревшая яичница, выглядящая прилично, особенно, если учитывать стоявшие у раковины тарелки с испорченными почти угольками. Запах бередил обонятельные рецепторы, напоминая о том, что Серёжа, кажется, только завтракал вчерашним утром, а затем был длинный рабочий день и… проклятая похоронка. Неудачная попытка завершить всё, сон, Птица, вновь сон, и вот теперь снова Птица. Птица, который осторожно касается кожи подбородка, приподнимая голову, заставляя посмотреть на себя. И снова этот мягкий взгляд. Не такой, как в далёком детстве, когда Серёжа чувствовал, что дорог Птице, и между ними не стояли ссоры и непонимания. Это был грустный взгляд, сочувствующий, но и выглядевший так, словно это Разумовский вот-вот погибнет. А, ну это, видимо, почти случилось. Губы расползаются в кривой улыбке, и Серёжа заходится нервным смехом, который становится только громче, когда Птица молча качает головой и осторожно отцепляет руки Серёжи друг от друга, мешая тому вредить себе. Почти с болью смотрит на алый, процветающий уродливыми цветами на белом бинте. Тишина, разбавленная лишь полубезумным смехом. — Ты ненастоящий, — говорит Разумовский, стоило его смеху стихнуть. — Ты не он. Птица лишь издаёт слабый хмыкающий звук, уголки его губ одновременно дёргаются вверх на короткое мгновенье, прежде, чем вновь губы превратились в тонкую прямую линию. Он лишь придвигает тарелку с едой ближе к Серёже и подаёт ему приборы.