По следам заметок из прошлого

Птица методично убирается. Это проще, чем с готовкой, а ещё отвлекает, потому что здесь не нужно так следить за процессом. Возможно, не отвлекайся он так часто на мысли о Птенце, то и столько бы яиц не сжёг. Впрочем, тот хотя бы съел единственную уцелевшую порцию, хотя явно не чувствовал ни аппетита, ни особо какого-то вкуса. Птенец сейчас выглядел и ощущался разбитым. Надеяться на то, что связь между ними восстановится, и Птица сможет помочь его голове изнутри, не стоило, тот вполне прямо говорил всё, что думал о Птице. Ненастоящий. Не он. Пытаться занять место Волкова было бы глупо. Особенно, не имея его облика. Если бы Птица был сейчас на это способен, и знал бы, что от этого спектакля Разумовскому станет лучше и легче, он бы сделал это, как бы отвратительно не ощущал бы себя под личиной того, кого он ненавидит всеми фибрами своей внутренней тьмы. Ничего. Он всё равно будет рядом, проявляя заботу и делая всё для того, чтобы Птенец даже не подумал совершить ту же глупость, что и до этого. Даже, если Разумовский ненавидит его и не хочет видеть, Птица не собирается уходить. Ему всё равно, он далёк от сантиментов, он достаточно силён, чтобы не обращать внимания на всё то неудобство, что приносит ему отношение к себе Разумовского. Правда ещё одной проблемой была нестабильная, почти разрушенная связь. Основная проблема на самом деле. Но в качестве побочки от неё — слабость, так как силы не слишком-то имелись после прибывания в подпространстве и тратились на поддержание облика. Можно было разрушить связь окончательно, вернуться в свой мир и уже оттуда поменять владельца, учтя прежний опыт, или же попросту занять чужое тело, или побыть бесплотным какое-то время, но Птица в то время даже не думал заканчивать то, что начал сам Разумовский — добивать связь окончательно. Сейчас и подавно он не собирался поступать таким образом. Просто ему нужно было немного больше времени. И отдыха, которым обычно он пренебрегал в силу отсутствия необходимости. Птица фыркнул, заживал предпоследнюю версию яичницы, которая была наполовину пережарена — еда, наверное, тоже должна была помочь. Правда эта еда наполнила рот привкусом гари. У него оставалось несколько тарелок прежде, чем у него не будет оправдания перед собой, почему он не возвращается к Птенцу.

***

Они не разговаривают. Вообще. Птица молчит и смотрит, смотрит и молчит, и это сводит Серёжу с ума, потому что он правда не понимает. Какой толк, что его разум вновь придумал существование Птицы, если тот не делает ничего и ничего не говорит? Впрочем, это ложь. Всё, чем занят пернатый — забота о нём, даже, когда Разумовский ведёт себя как придурок и устраивает сцены, когда тот пытается его покормить. Птица бледный и грустный, с этим чёртовым мягким взглядом, такой ненастоящий и приторный, что аж блевать хочется от того, насколько абсурдным мозг Серёжи сделал его. Онемевшим, растерявшим свою иронию и остроту. И гадко от того, что эта мягкость и ласковость — ненастоящая. Тень от того, каким он запомнил Птицу. Тот и правда сейчас напоминал тень, почти как сам Разумовский. Но гению под чужим приглядом сложно было сделать какую-нибудь глупость, поэтому он пытался закрыться от мира работой. Относительно получалось. Плюсом шло то, что его психика решила, что раз это всё нереально, то всего этого и того, что было до, вроде как не было. В иные моменты, когда с его мозгом такой фокус не работал, его захлёстывала паника, и он рыдал, чаще всего в объятиях Птицы. Под эмоциями, Серёже было сложно держать дистанцию, даже зная, что того на самом деле нет. Был ли он в детстве настоящим? Мог ли он позвать Птицу сейчас? Другого. Настоящего. Даже если тот обзовёт его Тряпкой и попытается вправить мозги за попытку так быстро сбежать от тягостей жизни. А не будет находиться постоянно рядом, в свободное от заботы время сидя в стороне от холодного Разумовского, завернувшись с видом проигравшего в плед, словно замерзая каждую секунду всё сильнее. Не то, чтобы в квартире было слишком уж холодно. А потом у него случился кошмар. Всего полторы недели спустя от известия и момента возвращения «Птицы», и ему приснилось, как Олега убивает Птица, наводя на того пистолет и стреляя со словами, как в детстве: «Давай избавимся от него, а?». Не то, чтобы Птица на самом деле говорил подобную формулировку часто. Да и в сторону Волкова, в отличии от хулиганов, это звучало всего пару раз, и она даже не несла в себе подобного слишком уж жестокого смысла. Скорее Птица тогда хотел отпугнуть новенького, что настырно лез к Разумовскому, и они оба тогда не могли понять, несёт ли Олежа в себе угрозу и хочет поиздеваться над доверчивым рыжим, или же правда пытается подружиться. Тем не менее, когда он открыл глаза, подрываясь с места и судорожно хватая ртом воздух, он наткнулся на обеспокоенный взгляд жёлтых глаз, и не смог даже закричать, хотя словно всё тело свело от испуга. В голове звучали звуки выстрелов, перед глазами мелькали строчки похоронки, и сквозь них просматривались два хищных огня-глаза цвета янтаря. Он едва смог заставить тело двигаться, чтобы оттолкнуть Птицу, слишком мало сил приложено, чтобы получилось, но тот покорно отпускает, и Серёжа, обхватив себя руками, пытался заставить себя дышать. В ушах нарастал шум, перед глазами мелькали мушки, голова кружилась всё сильнее и сильнее, и… Чужая прохладная рука на своей горячей. Когтей нет, Птица их убрал, лишь водит кончиками пальцев по ладони, выводя успокаивающие круги. Серёже даже не хочется выдёргивать руку, не то, чтобы у него остались силы на это. Голос у Птицы хриплый и осторожный, когда он произносит первые слова, которые Разумовский вообще слышал от него с момента его повторного появления. — Ты в безопасности. Он — да, но Олежа нет, нисколько. Впрочем, Птица для него сейчас не угроза, мёртвые не умирают дважды. Если бы это ещё мозг осознал нормально. — Давай, Птенчик, считай со мной, — Птица тихий и ласковый, Серёжа дрожит и не понимает, что происходит, когда оказывается в коконе из крыльев, когда щёку и ухо опаляет дыханием, а его сумасшествие начинает считать придуманную в детстве считалку. «Воробей сидел на ветке, Улыбался очень редко, Он друзей-засонь всё ждал, Никуда не улетал, Вот летели две синицы, Дедушке несли гостинцы, Три жар-птицы пролетели, Пели трели, пели трели, А четыре воробья Всё играли у ручья И не знали, что их ждёт Воробей, прервав полёт»*. — Ты… убил бы Олега? — слова вылетают быстро, словно против воли. Чуть позже, он бы думал, что глупый вопрос, идущий на поводу у эмоций от кошмара. Имело ли это сейчас хоть какое-то значение? Разумовскому бы спросить другое, есть вещи, которые он может пока если не исправить, то хотя бы попытаться, и его правда интересует, почему выдуманный им повторно Птица ничего не говорил до сих пор. Или почему он всё ещё помнит эту детский корявый стишок времён ранних панических атак Серёжи — он-то сам его уже почти забыл, откуда выдумка-то вычленила из его памяти? Но слова сорвались, и вместе с ними повисла гнетущая тишина. — Если бы мог? Жёлтые глаза напротив. Объятия, ставшие на мгновенье крепче, словно их не хотели прерывать. Птица, сделавший шаг назад, отстранившийся немного, но не отпустивший. А затем с тщательно пустым лицом произнёсший: — Я не знаю. И исчезнувший следом, будто его и не было. Тишина убивала.