По следам заметок из прошлого

Привкус гари на языке. Шум в ушах, дрожащие конечности, чувство беспомощности и отчаяния. Дым и кровь вокруг. Птица ненавидел кошмары Птенца ещё с времён, когда тот был маленьким и щуплым. Потому что от хулиганов спасти ребёнка оказывается проще, чем от собственных мыслей и прошлого. Ребёнок, что с малых лет любил птиц. Дитя, не побоявшееся создание тьмы. Рыжее солнце, что могло согреть всех в округе, но их же стараниями с завидным упорством гасло. Удар. Звук битого стекла. Подушка безопасности сработала как-то странно. Ремень впивается в кожу. Звук огня и все признаки возгорания. Ощущение близкой гибели. Тем страннее, наверное, что они поладили. Ребёнок, потерявший всё в огне, и существо, для которого огонь — источник и направление сил. «Твой огонь мне не навредит» «Я тебе доверяю, Птица» «Удивительно! Заставишь искры снова танцевать?» «Это похоже на фейерверк, очень красиво! Жаль, что Олег не может увидеть этого…» «З-зачем ты это сделал? Почему… почему вмешался? Он… они умерли из-за меня! Из-за тебя!» «Я не хочу… не хочу, чтобы ты больше так делал. Пообещай мне. Мои синяки не стоят чужих жизней». «Не говори ничего про Олега. Птица, я серьёзно. Хватит.» «Замолчи, не хочу ничего слушать. Это слишком опасно. Олег поможет, если они снова нападут. Я не собираюсь никого запугивать. Это не поможет». Занятно. Птица мог поспорить с любой из подобных фраз Разумовского. Но только кто б его слышал. Игнорирование проблем не спасает, опираться — только — на помощь Волче — глупо, а любая жизнь не стоит слёз и боли Серёжи. Да и безопасным Птица для Птенца не оказался, как факт. Мог бы он убить Волче? Да запросто. Вот только тот был трупом вроде как и так, по крайней мере, если верить официальной бумажке… Да и очевидно, особенно сейчас, что Птенец без Волка своего этого не очень-то хорошо себя ощущает. А Птица… Птица наоборот является раздражающим и опасным фактором. То, что раньше несло успокоение, стало приносить страх. Иронично. Кошмары поменялись, но почему Птица стал одним из них? С паническими атаками детства Разумовского справиться было просто, отгоняя тяжёлые мысли «до», но если уж они случались, то и тут Птица знал, как действовать. Столько раз приходилось. Но теперь это не работало. Вернее, работало, но не так. Будто бы против него самого. Не то, чтобы Птице особо часто были свойственны метания, но там, где любое создание тьмы отстаивало ошибочную позицию об отсутствии эмоций и привязанностей, Птица банально устал, чтобы обманывать себя. Отступать он не привык, но как защитить того, для кого ты сам угроза? Исчезнуть? Уйти? Оставить всё так, как есть и надеяться на то, что Разумовский сам оклемается? Очень глупо.

***

Птица появляется через неделю, когда Серёжа готов уже на стены — просверленные его мрачным, немигающим и застревающим на случайных объектах взглядом — лезть. Появляется о стены, чтобы не напугать, и медленной бледной тенью приближается ближе. — Я думал, ты решил, что я не лучшая компания, — лающий смешок Разумовского похож чем-то на карканье самого Птицы в подобные моменты, когда эмоции то ли рвут изнутри, то ли исчезают вовсе. Может, Серёжа себе всё придумал. У него острое ощущение чего-то нехорошего, как тогда, когда он будучи подростком сам прогнал свою вторую личность. На ироничное ворчание Птица не отвечает. Он словно вообще не живой, на лице восковая маска. Серёжа ведёт ленивым взглядом вдоль его плеча, куда-то в сторону, и мельком замечает, что одна рука Птицы судорожно сжата. Пальцы другой руки подрагивают, и это так похоже на него самого, что на мгновенье ему кажется, что мозг окончательно поехал и даже не может совершить умственное усилие для того, чтобы Птица был хотя бы внешне собой, а не им самим. Но они всё ещё не были копией. Это всё ещё был Птица, с жёлтым немигающим взглядом напротив. С губами, сложенными в тонкую линию, словно Птица пытался сдержать рвущиеся слова. Разумовскому стало страшно. Но не из-за Птицы и не за себя. За само своё сумасшествие. — Ты в порядке? — вопрос такой простой и естественный. Страх в голосе настоящий, и он вызывает искреннее удивление у существа напротив — Птица замирает, вскидывает бровь, Серёжа может разглядеть вблизи чуть расширившиеся зрачки глаз, которые обычно выглядят достаточно хищными, но сейчас почти обычными, разве что цвет подобен золоту янтаря. Вместо ответа, в руки Разумовского осторожно вкладываются бласт таблеток, и из-за того, что Серёжа получается подтверждение того, что руки Птицы дрожат, он не сразу понимает, что происходит. А затем он резко поднимает свой взгляд с таблеток на Птицу. — Ты знаешь, как их пить, — голос, лишённый эмоций. — Но если забыл инструкцию, то я оставил упаковку с ней на кухне. О, да, Серёжа знает. Знает, но… — Нет. — Нет? — Птица кажется ещё более удивлённым, и Разумовский чувствует себя так, словно у него оставили ножевую полосу прямиком на сердце. — Нет. — Тебе стоило бы, — Птица говорит это почти мягко, но скомкано. И Серёжа подтверждает свои слова, для верности делая рывок и вцепляясь своей рукой в запястья Птицы, произнося очередное: — Нет. Где-то на пол с негромким звуком упали несчастные таблетки.

***

— Не пей, — голос Птицы тихий и уставший, и Серёже чудится, что его друга беспокоит острая головная боль. Его голова устало откидывается на плечо подростка, и тот с сомнением смотрит на отражение в зеркале, где видно, насколько они оба бледные. — Они ведь даже не помогают тебе, а я — ещё как. — Почему тебе плохо от них? — в голосе у Серёжи — подозрения. То, что должно было помочь от панических атак, которые снова участились в подростковом возрасте, но в итоге мешали Серёже нормально увидеть Птицу, заставляя того исчезать, то появляться, и Разумовский не в первый раз думает о том, что, возможно, всё-таки является сумасшедшим. — Не мне, а тебе, — фыркает ему в плечо Птица. — Таблетки ломают тебе сознание и истощают. Забыл, как тебя рвало час назад? Ты всю прошлую неделю пролежал овощем в комнате, даже Волче своего напугал. — Кто бы говорил, — как-то зло звучит голос рыжеволосого. Панички-то вновь подняли свою голову после того, как Волков повздорил с бандитского типа «дружками» не самого приятного типа в их классе, а потом тот вместе с ними угрожал их задавить на машине отца. Сидя в этой самой машине, за рулём был какой-то совершеннолетний пацан, в голове у которого явно вата или опилки. Разумовский думал, что после школы они просто в тот день не вернутся в приют. И чёрт дёрнул Олега пойти на стрелку, а Серёжу с ним потащиться! — Кто кого ещё пугает. — Милый приступ агрессии, но разговор сейчас не о твоём Волче, — раздражённо каркает Птица. — Ты убиваешь себя. Ты справишься и без таблеток. — Я уже не справляюсь. — У тебя есть я, — Птица говорит об этом, словно это самое очевидное. — Всё, что нужно, просто позволить мне помочь тебе нормально, а не давиться дрянью и ломать нашу связь. Ты не заметил, что год из года ты предпочитаешь лишь подтачивать её, а не строить? — И именно потому, что ты способен помочь, таблетки действуют на тебя? — огрызается Серёжа. — О, я понял, к чему ты ведёшь разговор, Тряпка, — Птица отодвигается, сверкает глазами, скалит зубы. — Ну давай, — в словах — неприкрытая насмешка. — Избавься от меня. Расскажи тому мозгоправу про меня, пусть ошибочно посчитает, что ты у нас шизофреник. Будешь пить колёса поубойнее, уничтожишь связь между нами, до тебя будет не докричаться, и что тогда? Станешь счастливее?