По следам заметок из прошлого

Серёжа не разжимал пальцы на его запястье, но и сам ближе не лез. Они сидели на его диване, прямые, как спички, и чего-то выжидали. — Тебе лучше… — Замолчи, — прерывает его Серёжа. — Почему ты.? — Птица просто пожимает плечами, продолжая смотреть в стенку, а не на него, и Разумовский раздражённо дёргает его руку. — Почему ты принёс те таблетки? Где ты вообще их взял? — Украл, — охотно отвечает на последний вопрос Птица, игнорируя первый. Рыжеволосый качает головой. — Птица, — он тяжко вздыхает, дёргает себя за прядь волос. — Хорошо. А молчал ты почему? Один вопрос лучше другого, и ни на один из них Птица отвечать не особо желает. Он и сам чувствует себя в довольно подвешенном состоянии, и даже толком порадоваться не может за то, что Птенец отказался от таблеток. Вряд ли бы сейчас стало сильно хуже, как это было в старые времена, потому что сейчас Птица так и так тратит бесконечное количество сил на поддержание тела в материальном плане без носителя и устоявшегося якоря-связи, но он всё ещё помнил, насколько это утомляло и раздражало тогда. Особенно мысли Разумовского, которые были тогда, как на ладони. Уже тогда он вполне был готов прогнать Птицу. Просто это растянулось ещё на некоторое время. — Ты же знаешь, что таблетки, выписанные когда-то, могут и не помочь сейчас? Или сделать хуже? Птица поворачивается и немигающе смотрит на него, прежде, чем уточнить: — Это единственная причина? — скучающе бросает он. — Слишком глупо отказываться от помощь, травя тебя таблетками, — фыркает Разумовский, потирая глаза. — Не меня, а себя, — ворчание. — А как же панические атаки? — Разве ты не собирался мне с этим помочь? — Серёжа склоняет голову набок, смотрит невозможным голубым взглядом, выжидающе и спокойно. Разве что портит картину малость подёргивающиеся нервным тиком веки. Птица чувствует досаду. — Я мало что могу сейчас сделать, — губы лишь мгновенье мелькают в самоироничной улыбке, Птица фыркает, едва-едва касаясь волос Разумовского свободной от захвата рукой. — Поэтому ты молчал всё это время? — и снова вопрос. Рука существа замирает в воздухе, уже не касается головы в лёгком скорее даже намёке на поглаживание, чем реальном прикосновении. — Сперва ты призываешь к тишине и говоришь замолчать, — неохотно, но ровно произносит Птица. — И лишь потом гонишь прочь. Был бы смысл пытаться помочь, если ты бесконечно мечтал бы от меня избавиться и вечно противодействовал? Твоей ненависти и так вдоволь. Птица отвлекается на то, чтобы контролировать себя, свой голос, мимику, а больше всего — непокорные и своевольные крылья, поэтому не ожидает, что его дёрнут с силой на себя. Он бы легко удержался, но во всей этой ситуации позволял Разумовскому вертеть собой, как тот хотел, в прямом и переносном смысле, потому что если бы он был рядом, тот бы не смог даже попытаться убить себя, он бы… — Говори со мной, — требует Разумовский, прижимаясь лбом к чужому. — Говори, даже, если ты не он. — Я не очень-то похож на Волче, — чуть ехидно напоминает Птица, потому что просто не может сдержаться, да и Птенец сам виноват, сам захотел. На лице Серёжи мелькает боль, но он всё же спрашивает: — Причём тут Олег? Птица по-совиному склоняет голову набок. — Тогда… не он — кто? — Не ты. Серёжа вздрагивает от неожиданности, но Птица ничего не может поделать с рвущимся наружу сломленным смехом. Мир вокруг слишком абсурден, как и он сам. Как и его персональная голубоглазая вселенная, полная страхов и опасения в его строну. — Сложно не быть собой, Птенец. У Разумовского дёргается уголок губ, всего на мгновение. Он смотрит-смотрит-смотрит на него голубым пламенем, а затем уже его черёд удивлять неожиданными действиями. Рывок, и ощущение губ на своих подобно укусу. Птенец прижимается так близко, как никогда, даже в поисках утешения. — Согрей меня. Птице хочется снова нервно смеяться, хохотать, пока по внутренностям стекает эта эмоциональная и не существующая в реальности кислота. Когтистая рука цепляет пальцами за подбородок и поднимает голову Разумовского повыше, золотые сверхновые глаз пронизывают до дрожи, а ведь Птенца и так трясёт, и вряд ли от внезапного прилива возбуждения. — Воспользовался бы твоим состоянием аффекта, но вряд ли даже ты понимаешь, что у тебя сейчас в голове.