По следам заметок из прошлого

— Ты проиграл, — Серёжа щурится на Птицу полуприкрытыми глазами, выжидающе, пристально. Это тот уговорил его чем-нибудь заняться, помимо смотрения в стену и страдания, но именно Разумовский предложил шахматы, потому что ничего другого особо не было, а он пока не был готов вернуться к работе над «Вместе». Он особо не умел играть в шахматы, да и не с кем по сути было, но Птица — отдельный случай, он вообще играет в первый раз и правил не понимает от слова совсем. Не то, чтобы Серёжа слишком сильно пользовался этим. — Всего один раз, — недовольно фыркает существо. — Ещё один раз? — Погоди с реваншем, — Разумовский выхватывает из рук Птицы ладью, чтобы помешать расположить фигуру на её изначальное положение, и тот позволяет. — Я хочу поговорить. — Сейчас? — на губах у Птицы кривая улыбка. Серёжа думает о том, что мимика у того стала и разнообразнее, и менее естественной. Когда Птица старается сдерживать свои эмоции, он становится не совсем другим, но иным. Менее настоящим. Разумовский не может определиться, во что ему верить. — Это не просьба, — в конец обнаглевший, парень говорит это и тянет губы в широкой улыбке. Они оба знают, что особой радости или веселья он не испытывает. Просто пытается жить и вести себя не как амёба. — Это мой законный выигрыш. — Не помню, что мы играли на что-то, — скучающе замечает Птица. — Хитришь. — Учился у лучших, — в тон ему отвечает рыжеволосый, и его собеседник тяжко и демонстративно вздыхает. — Хорошо, давай поговорим. О чём? Серёжа пытается подобрать правильный вопрос, но в голове почему-то внезапно стало почти пусто. Он был готов отстаивать свою «победу» и очередная уступка-отступление Птицы оказалось достаточно неожиданным. Впрочем, этот вариант Птицы так и поступает. — Почему ты ушёл? На его лице ничего не изменилось, когда Серёжа всё-таки задал этот вопрос. Только поза стала чуть более напряжённой, Разумовский заметил это по плечам и расположению крыльев. Он также знал, что Птица, когда хочет этого, легко мог бы скрыть это, но не стал. Или имеет мало сил для этого представления, или предпочёл быть открыт, насколько это возможно. Или и то, и другое. Или Серёжа слишком много думает о нём, пытаясь понять. — Это ведь ты был тем, кто прогнал, — в тоне нет осуждения или злости. Он не чувствует даже обиды или раздражения, и почему-то Разумовского это задевает. Словно для Птицы вообще нет никакой разницы, рядом быть или нет. — Я говорил это не первый раз и был на эмоциях, — тихо проговорил Разумовский. — Но до этого ты не уходил, — Птица просто пожимает плечами, не мигая смотря на него, и Серёжа, неуютно поёжившись, всё же продолжил. — Ты мог вернуться. Но не стал, да? Время словно замедлилось, стало вязким. — Стучаться в закрытые двери можно лишь тогда, когда знаешь, что тебя хоть немного, но слышат, — Птица схватил судорожно зажатую в руке Разумовского фигуру, и ладья вернулась к нему. — Хотя бы, чтобы заставить того, кто не открывает, знать, что кто-то за этой дверью есть. Но какой смысл мне было снова нервировать тебя, если ты ясно и в который раз дал понять, что моё присутствие не вызывает ничего, кроме проблем для тебя и твоей ненависти, и вряд ли это хоть когда-то поменяется. — Я… — А отвечая конкретно на твой вопрос: ты не звал. Серёжа ощутил жгучую вину и попытался сморгнуть ощущение грядущих слёз. Это не он — тот, кто должен грустить, верно? — Но я ведь и в этот раз… — через силу продолжил Разумовский, и вздрогнул от короткого нервного смешка Птицы. — Да, я знаю. — Но почему ты тогда? — Всё просто: ты умирал.

***

Птица уже не настолько нуждался в типичном для людей, но не для него, сне, но всё-таки он находился в полусне, когда завозившийся и явно проснувшийся Разумовский уткнулся ему в плечо, безуспешно сдерживающий всхлипы и изливающий слёзы на перья Птицы. Птица машинально погладил Разумовского по спине, прижимая ближе. — Снова Волче? — тихо уточняет он, и Птенец только кивает. Именно его кошмары одна из причин, почему они оба мостятся на диване Разумовского, где они едва ли помещались. Основная причина, на самом-то деле. Не то, чтобы это было плохо. Разумовский только кивает ему в плечо, его трясёт, он жмётся к Птице так, словно пытается раствориться в нём. У Птицы небольшие несостыковки в поведении Птенца, потому что его мозг находил взаимосвязь между смертью Олега и его существованием почти всё последнее время, когда дело касалось кошмаров. Что ж, похоже сейчас во сне Птица никого не убил. Может быть, это хороший знак. Может быть, Птенец начал доверять ему чуть больше. Если вообще хоть немного считал его настоящим. Птица в очередной раз потушил пламя внутренней горечи и раздражённой обиды и погладил Птенца по голове. Пальцы путались в его рыжих волосах, встрёпанных со сна, немного спутанных, и машинально пытались расправить пряди. Серёжа судорожно дышал, но не задыхался, паники не было, только не совсем удачные попытки сдержать слёзы, и это тоже своеобразный прогресс. Тем более, что ему хватило чуть больше десяти минут, чтобы стабилизироваться. — Тебе лучше поспать, — мягко произнёс Птица, и Серёжа тут же запротестовал, явно опасаясь нового кошмара. Но смотреть всю ночь в потолок казалось Птице глупым занятием, когда его человек явно был уставшим и по-прежнему сонным. Хотя он понимал, почему тот не очень хочет спать, а ещё адреналин из-за кошмара мог бы помешать ему, но ведь есть способ, чтобы сделать всё проще и безопаснее. Птица помедлил прежде, чем предложить, потому что не знал стопроцентной реакции Птенца, и он не хотел отказа. И не хотел, чтобы подобная возможность — способность влияния на сознание Серёжи — привела к новой пропасти между ними. Хотя Разумовский, несомненно, помнил, что он способен на это. — Позволь мне отогнать твои кошмары? — Что нужно сделать? — Разумовский действительно устал, думает Птица. Никаких противостояний, споров и уговоров, и это крайне занятно. Он убирает руки от его волос, и Птенец машинально тянется вслед уходящему прикосновению, что выглядит достаточно трогательно. Птица смещается на диване и чуть касается пальцами висков Разумовского, его крылья слишком правдиво подрагивают за спиной, выдавая нетерпение, и Птица, хотя и злится на то, что его контроль ослаб из-за усталости и привязанности, он спокоен по поводу этого — Птенец умён, но он вряд ли даже подумает о том, чтобы попытаться читать его по крылатым конечностям. «Доверься,» — звучало бы слишком наивно и приторно. Птица думает, что они похожи сейчас на какой-то дурацкий эпизод мелодрам, которые иногда смотрел Разумовский, особенно сейчас, когда постепенно возвращаясь к жизни он не проводит большую часть суток смотря в потолок или стену, погружаясь в себя. Чужие проблемы и страдания помогают справляться со своими и отвлекают, пока они не настоящие, потому что Птенец навряд ли был бы рад настоящему горю других людей. «Впусти меня,» — скажи он это, и Птенец, вероятно, вообще бы не понял, что нужно сделать. Птица чувствовал азарт и слабое ощущение восторга от понимания, что если он сделает всё правильно, он снова сможет восстановить их связь. Со временем, но всё же. Слабость начала уже утомлять и раздражать, да и спектр помощи, которую можно предложить Разумовскому, расширится. — Просто не препятствуй, хорошо? — тихо произносит Птица, и Птенец действительно не делает ничего, только доверчиво прикрывает глаза, расслабляясь на диване, и просто ожидает его действий. И это убивает. Доверие ощущается странным, и Птица пока даже не может сказать, действительно ли это оно и чем подобное вызвано. Скорее всего усталостью, верно? Это похоже по ощущениям на то, как будто его крылья были долгое время связанны в одном положении, скованны и стянуты, и сейчас он порвал путы и наконец-то смог их расправить. Его тут же затопили мысли Разумовского, вызванные кошмаром, но прежде, чем он попытался навести на уставшего человека хорошие сновидения и успокоить его разум, как по сознанию Серёжи пронеслась волна страха. С разочарованием, Птица нашёл источник в себе. Он проявляется в реальности, вне тела Разумовского, в некотором расстоянии от него, которое должно было быть признанно человеком, как безопасное. Он молча наблюдал, ожидая реакции Птенца или его слов, но вместо опаски, он увидел противоречивое облегчение. — Ты вроде как хотел, чтобы я помог, — заметил пернатый. Разумовский нервно облизал пересохшие губы, поддерживая зрительный контакт. — Я хотел, — осторожно говорит Серёжа, для верности подтверждая свои слова мелкими частыми кивками. Птица лишь вскидывает бровь, не понимая. Парень меняет своё положение, теперь он сидит, с подтянутыми к телу ногами, обхватив их руками и положив голову на колени. И не смотрит на источник своих страхов, но Птица не двигается, выжидая. И тот всё-таки продолжает: — Ты обещал помочь, но ты исчез, и я испугался. Можешь смеяться. Птица не издал не звука. На самом деле, он почувствовал себя слишком по-человечески сентиментальным, так, что это Разумовскому впору смеяться над ним. Давным давно на самом деле. — Если ты не будешь мешать, то я могу быть видимым, но при этом помогать твоему сознанию, — чуть отстранённо замечает он, и Серёжа вскидывает на него взгляд. — Связь, Птенец. Мы её почти разрушили, и если не восстановить, то… — Пообещай, что не уйдёшь. Что не бросишь меня, — потребовал Серёжа. — Я подумал, что мне стало лучше, немного, но всё же, и мой мозг решил, что твой образ не… — Я настоящий, — гнев клубился где-то внутри, но Птица устало улыбался. Слишком много сил уходит на контроль, слишком. Птенца нельзя пугать, ему сейчас и так тяжело. — Не уйду, не бойся. Пока нужен, не уйду. — Никогда. Птица хмыкает, немного насмешки в его тоне падает, как камень между ними. — Хорошо, Птенец, как скажешь.