По следам заметок из прошлого

Не то, чтобы Серёжа считал это очень хорошей идеей, учитывая, что Птица витает где-то близко, но что-то было волнительное в том, чтобы пытаться справиться со своим растущим возбуждением, зная, что тот мог бы наблюдать за этим. Но, конечно же, он бы этого не сделал. Птице это не интересно. Серёжа не интересен, не в этом плане. Чувствуя, что из-за мыслей, настроение портиться и становится явно неподходящим, Разумовский попытался просто не думать, ускоряя движения руки на собственном члене. Он бы предпочёл, чтобы это была не его рука, но ничего другого ему не светило, а у него были некоторые потребности, которые беспокоили его всё больше и больше из-за близости с тем, в кого он был влюблён ещё давным давно. Серёжа мучительно кусает губы, преследуя убегающее от него удовольствие, прикрывает глаза, дышит хрипло и быстро. Разрядка приходит вместе с тихим выдохом имени-прозвища того, кто был рядом, но совсем не так, как хотелось бы.

***

Птица слишком пристально смотрит. Серёжа чувствует, как румянец поднимается по его телу, медленно окрашивая кожу щёк и уши в алый, и становится очень трудно дышать и глотать слюну. Телу так жарко, что он готов поспорить, что его плечи и шея тоже стали красными. Он не знает. Птице это не интересно. Большую часть времени Птица находился вне его тела, как и хотел Серёжа. С восстановлением связи, это не составляет особых неудобств, тем более, что это работало проще, когда Разумовский не был ребёнком. Птица пытался объяснить, но человек только покивал на лекцию о возможностях хтони в человеческом теле, о носителях и связи, было интересно, но непонятно, как причудливая легенда. Но он был рад, что Птице не обязательно находиться в его разуме всё время. И Птица никогда не тревожил его в такие моменты. Пусть они оба знали и понимали, чем может заниматься парень за закрытыми дверями в ванной. Мыться вообще-то, но то, с какой неловкостью Серёжа уединялся, наверное, было весьма красноречиво. Разумовский перевёл дыхание и успокоился. Сам себя накрутил, сам почувствовал неловкость. Смешно да и только. Сам ведь играет в эту глупую игру на небольшом расстоянии от Птицы, а теперь переживает, что его разоблачат. — Ты же в курсе, что позвать для нас — это не просто слова? — замечает Птица скучающим тоном, и у Серёжи мурашки по спине бегут, когда он вздрагивает и медленно оборачивается. Захотелось сбежать, а ведь он ведь только сел на диван, новый, между прочим, купленным не по тому, что Птица ворчал в прошлые разы, а потому что с той квартиры пришлось переехать. Оно и к лучшему, здесь диван не единственное спальное место, просторнее. И звукоизоляция лучше. Не кстати пришлись на ум картинки, как это можно было бы использовать. — О чём ты? — Ты ведь меня слушал, — говорит Птица. Он сидит всё там же, даже в руках книгу держит — его новое хобби, чтобы коротать время, пока Серёжа работает, но кажется словно он стал находиться ближе, многим ближе. Самая близкая часть тела Птицы — край крыла — привлекла внимание Разумовского, проще смотреть на давно манящие его перья, чем на Птицу. Он начинает вспоминать тот разговор и понимать, о чём, собственно говоря, Птица ведёт сейчас речь, и это заставляет жар стыда и неловкости усиливаться. — Прости, — бормочет он. — Я… Он натурально взвизгивает, когда в долю секунды Птица оказывается рядом и опрокидывает его на спину. Бедная книга со стуком падает куда-то на пол и в сторону, а Птица теперь нависает над Разумовским, который спиной чувствует мягкость поверхности дивана. Он бы подумал о том, что и правда хорошая мебель, вот только какие другие мысли могут быть в голове в такой ситуации, чем мысли касательно Птицы? — Птенец, — на губах у Птицы хищная усмешка, и Серёжа сглатывает, чувствуя себя внезапной добычей. Взгляд оленёнка только подзадоривает, и Птица немного насмешничает. — В ванной ты был по смелее. — Я не думал, что… — он замолкает с полустоном, когда чужие губы касаются шеи. От нежной кожи отходят жар и мурашки, но в этот раз не от стыда или смущения. Разумовский выгибает ближе, прикусывает губу, давя возможный повторный звук. — Собирался лишить меня подобного зрелища? — мурлычет Птица и чуть кусает кожу там, где заканчивается плечо и начинается шея, и ноги Серёжи становятся ватными. Это так странно. Он чувствует себя так, словно это его сон, потому что он чувствует и понимает, что Птица хочет его, и это похоже на то, словно бы его день рождения наступил раньше времени. Это так горячо, что заставляет вцепиться мёртвой хваткой в Птицу, а самому выгибаться и стонать от чужих действий. Если бы Птица не так был щепетилен на счёт возможности снова отпугнуть от себя Серёжу, если бы чуть меньше следовал понятию личных границ, Разумовский бы давно спалился со своими чувствами. Чувствами… Серёжа внезапно начинает отпихивать Птицу, и тот послушно останавливается. Не уходит прочь, но отстраняется, так и зависая над своим человеком и вглядываясь жёлтыми звёздами в голубые омуты. — Не так, — бормочет тот, и становится горько, так горько, хотя только что было так хорошо, что несмотря на недавнюю разрядку снова начало вставать. Горячо, хорошо, но не так, совсем не так, как хотелось бы, потому что он не хочет, чтобы Птица просто… просто разделил с ним постель. В горле застревает непослушное рыдание, потому что Птица — другой, зачем ему эти глупости, они друг от друга так далеки, и это… — Птенец, — мягко говорит Птица. Его когтистые руки убирают рыжие пряди с лица Серёжи. Тот прикрывает глаза с мучительным выражением на лице, лишь бы не видеть отсутствие чужих ответных чувств, а сам-то тянется, как кот, к ласковому прикосновению, что случайно то и дело затрагивает не только волосы, но и лицо, и кожу головы. Было так просто раствориться в тепле и ласке, поверить хотя бы на короткий срок, но Разумовский слишком хорошо понимает, чего ему будет позже стоить этот самоубийственный самообман. — Это ведь не первое наше такое взаимодействие. Серёжа только кивает, надеясь, что тот не начнёт говорить о том, что не причинит ему вреда. Он-то знает, что нет, но здесь дело в другом. И этого Птица не изменит. Пернатый тяжко вздыхает. — Мне был по вкусу тот поцелуй, — признаётся он негромко, и Серёжа от неожиданности распахивает веки. — И всё же я остановил тебя, как думаешь, почему? Серёжа молчит, но слабо пожимает плечами. — Ты был в подвешенном состоянии и не знал, чего хочешь. — Я знал, — не соглашается Серёжа. Голос звучит ломко, и он хмурится. — Давно знал. Во взгляде Птицы счастье и торжество, смешанные с теплом и нежностью, которые обычно тот скрывает за тонной других чувств и масок, и Серёжа чувствует, что в этой ситуации не он один уязвим. Открыты они оба. — Я бы воспользовался тем случаем, если бы мне нужен был от тебя только секс, — замечает Птица, его уверенная ухмылка лишь на мгновенье приобретает оттенок непривычной неловкости и принятия своего поражения, когда Серёжа возражает: — Нет, даже так, ты бы этого не сделал. Ты очень осторожен в том, что может мне навредить. — Сейчас весьма похожая ситуация, не находишь? — фыркает Птица. — Я думал, твоя каша в голове стала лучше. Горшочек не вари. Его ехидное настроение испаряется, стоит рукам Разумовского возмущённо сомкнуться на краюшке столь привлекательного для него крыла. Со стоном, Птица от неожиданности перестаёт нависать и падает, и его вес на Серёже кажется таким правильным, что он стонет в унисон с ним. — Уверен, что не вари? — в тон ему говорит Серёжа. — Речь шла о мыслях, а не о действиях, Птенчик, — тянет Птица, мурлыча с тихими вздохами на каждое новое прикосновение к перьям. Сейчас его реакция не такая острая, как в момент, когда Разумовский поймал его на неожиданности, но тот видит, что его прикосновения делают с Птицей. Вот только он сознательно пытается увести разговор от темы, и они оба это знают. Серёжа оставляет лёгкий, словно краденный поцелуй-прикосновение на губах Птицы и сдаётся под напором своих собственных опасений и временной неактивности его партнёра. — Я… — он замолчал, кусая свои губы. — Хтони обычно не живут за ради носителей, — будто бы не видя метаний Разумовского, говорит Птица, слишком хорошо его знающий и протягивающий спасительный круг, говоря первым. — Я — твой. Серёжа нервно, но с явным облегчением смеётся своеобразному признанию. На его лице яркая и тёплая улыбка. — Я был влюблён в тебя ещё тогда, — признаётся он в ответ. — Бесился неимоверно, не знал, что думать. Понимал, не ответишь, не мог определиться с тем, во что верить, что ждать. Пытался сосредоточиться на том, что казалось реальным. И в итоге чуть тебя не потерял. Это было бы худшей ошибкой моей жизни. — Худшее, это твоя попытка умереть, — ворчит Птица, но целует его так, как Серёжа всегда хотел. Так, словно они делали это постоянно, словно Птица знал, что имеет полное право и пользовался этим, но и отдавал тепло в замен. Серёже казалось, что сейчас он чувствует так много всего, что скоро взорвётся от чувств и ощущений, особенно, когда Птица вновь принялся терзать его шею, а его рука, шаловливо пробежав от груди, немного уделив времени соскам, и ниже, обхватила член Разумовского. Серёжа с торжеством и азартом понял, что не только он один чувствует себя нетерпеливым. Но как бы не было приятно получать ласки от того, кого он любит всем своим сердцем, он дорвался до крыльев, и ему слишком понравилось, как Птица реагирует на его прикосновения. Парень записал себе в личные победы то, как явственно дрожала от ласк крыльев рука Птицы на его члене. Чуть больше усилий у Разумовского ушло, чтобы побороть нерешительность перед тем, как самому свободной рукой коснуться не только крыльев Птицы, но и там же, где Птица сейчас столь уверенно ласкал его сейчас. Но когда он это сделал, оказалось, что Птица достаточно был на взводе. У них обоих ушло совсем немного времени, чтобы кончить, и Серёжа мысленно признал, что ощущения от произошедшего сейчас намного лучше, чем когда он делает это сам. Особенно, когда после этого, его сжимает в своих объятиях Птица, укрывая крыльями. И лишь небольно щёлкает по лбу, когда Разумовский вновь пытается подразнить его, поглаживая перья, делая вид, что приглаживает их. Не то, чтобы он нарывался на повторный акт, но оторвать руки от реагирующего и любящего Птицы, от его мягких перьев, было решительно невозможно. А спать и правда оказалось намного лучше и уютнее, когда диван новый. Особенно, когда вместо дивана — просторная кровать, но на ней лежат Птица и его Птенец, сливаясь в объятиях, словно места было по-прежнему недостаточно. Но на самом деле, недостаточно было им друг друга, и вряд ли когда-то они устанут от этого чувства. Ведь когда двое тянутся друг к другу, каким бы долгим путь не был, они дойдут, даже если придётся идти сквозь закоулки прошлого и былых ошибок и недопониманий.