города

подобие любви NC-17, Москва/Петербург, пубертат, подростки, XVIII век, Российская Империя. Сашенька обычно послушный мальчик. Он, несомненно, получает знания и внимательно слушает своего учителя. Как тут не слушать, когда острый взгляд пронзительных голубых глаз смотрит и, кажется, поджигает что-то в юном Романове, и это что-то долго ещё тлеет. Сашенька обычно послушный мальчик. Но темнота скрывает все лица и срывает маски. Особенно когда ты один. - Мхм, Михаил Юрьевич... Обычно Сашенька послушный ученик. Он надушен лучшими французскими духами, одет в только для него сшитые одежды, его тёмно-каштановые кудри аккуратно уложены, насколько это возможно. Он радует весь дворец и является, похоже, единственной их радостью. И лишь один человек продолжает, как и прежде, смотреть на него с ненавистью и злостью. Как же это бесит. Хороший мальчик Саша хочет во взгляде синих небес увидеть нежность и любовь. До дрожи хочет. До рук, стискивающих резко встающий член. Мальчик Саша уже давно не мальчик. - Михаил Юрьевич, мхм, пожалуйста... - рука проникла под серую ткань и нательное бельё, водит по краснеющему стволу. Мальчику Саше недавно стукнуло шестнадцать, и он до дрожи хочет своего учителя. - Ах! - рука нетерпеливо надрачивает, выбивая из Романова тихие стоны, хоть и в его покоях никого нет. В его глазах отражается золото волос и синева глаз, привычных красных камзола и брюк нет, Сашенька сегодня окунается в самую глубь своих фантазий. - Я л-люблю в-вас. Мальчик Саша не знает, что такое любовь, отчаянно принимая за неё своё желание. Михаил Юрьевич, хоть и не очень любил читать, однако ж по профессии своей был вынужден быть в курсе литературных новинок и шедевров. И на уроках литературы вместе с учеником они читали множество книг. Сашенька заметил, что большинство, хоть и затрагивало серьёзные философские и политические проблемы, всё-таки без любовных линий не обходилось. И поэтому Сашенька думает, что знает, что такое любовь. Но, как бы выразился Московский, "ничерта-то он не знает". - Мхм... - а рука доводит до пика, Сашенька чувствует, как что-то горячее, вязкое заливает ладонь, пачкает расшитые простыни, чувствует, как ему по-неземному хорошо, по лицу его и телу течёт пот, он часто дышит и улыбается слегка. - Михаил Юрьевич... Михаил... - шепчет как будто влюблённо, как можно тише, не зная точно, есть ли за дверью люди, способные услышать его возбуждённый шёпот. - Миша... - говорит, будто пробует на вкус, растягивает гласные, впервые словно произносит. В книгах любовь описана нежной, воздушной, как будто из ваты иль из облака сделана, заботой и лаской напоённая, из поцелуев и объятий слагаемая, из прикосновений к руке и щекам. Но почему Сашеньке хочется касаться не только этих его частей? - Любовь, Александр Петрович, - поморщившись раздражённо, отвечал на его вопрос Михаил Юрьевич, намеренно отводя взгляд от юноши, - любовь – штука невероятно сложная и непонятная. То, что вы читаете в своих книжках, нисколько не соответствует действительности, - при этих словах - Саша досконально запомнил, - он как-то грустно улыбнулся, словно вспомнив что-то. - Любовь ощутить можно, наверное, лишь раз в жизни. И пока не встретитесь непосредственно с этим чувством, не узнаете его. Но Сашеньку это не смутило. Ему всё равно чувствуется, что он влюблён, а это, он думает, наверное, главное..? Иногда он задумывался о взаимности, наверное, подсознательно он хотел ответных чувств, но большого желания он не испытывал. Он наслаждается тем, что он любит. - А почему вы спрашиваете, а, Ваше Высочество? - усмехнувшись слегка ехидно, спросил Михаил Юрьевич, облокотившись рукой о поверхность учебного стола. Юный столица порывисто сглотнул, зацепившись взглядом за красные мозолистые пальцы. - Неужто влюбились? - Да нет же, нет, Михаил Юрьевич! Не люблю я никого, - буркнул Александр, пряча глаза, пытаясь не смотреть на учительскую руку. - Ну смотрите мне, - прицокнув языком, Михаил Юрьевич отошёл от парты, отчего Романов облегчённо выдохнул. Он не хотел думать о том, что случилось бы, скажи он наставнику, что влюблён в него. Он уже хорошо знает своего учителя, чтобы прекрасно знать ответ. И этот ответ ему точно разобьёт сердце. Ну, это он так думает. - Ох... - Сашенька тихо дышит, заслышав стук в дверь. - Александр Петрович! Простите за беспокойство! Вас вызывает Михаил Юрьевич! - громкий голос дворцового стражника мигом отрезвляет нежащегося в истоме юношу, возвращает в реальность. - Хорошо, передайте, что я приду! - вздохнув, крикнул Саша, поднимаясь на постели. Коридоры, освещённые одними лишь свечами, кажутся поглощёнными в предрассветные сумерки и от этого несколько пугают. Саша оглядывается, засматривается на красивые портреты прошлых правителей, он недоумевает, зачем мог понадобиться наставнику посреди ночи, но отказаться от внеплановой встречи с ним не может, как ни отнекивайся он снаружи. Двери распахиваются перед ним, открывая взору большую комнату, богато меблированную красным деревом. Учитель сидит за красивым деревянным столом и что-то пишет в тусклом свете настольных свеч. Александр сходу отмечает золотистые брови, сдвинутые к переносице, и светло-розовые губы, сжатые в тонкую линию, и сглатывает, ожидая распёка. - Явились, Александр Петрович? Голос по-недоброму звенит гневом, Романов ощущает, как атмосфера в комнате напряжена, кажется, ещё немного, и искры полетят. Он встаёт напротив мужчины, спрятав руки за спиной и опустив слегка голову. Незаметно, как он думает, он обводит взглядом наставника, касается жадно глазами его золотистых волос, сейчас приглушённо сияющих, красноватого от неясного волнения лица, напряжённо вглядывающихся в бумагу синих глаз, красивых тонких рук, скрытых красной тканью. - Доброй ночи вам, Михаил Юрьевич. - Доброй. И странная тишина вновь повисает нитью, за пределами которой трещат уголья в камине, пахнет оплывающими свечами и этим неповторимым сандалом, из-за которого Саша вновь чувствует упирающуюся в жёсткую ткань брюк плоть. - А... осмелюсь спросить, почему вы меня вызывали? Он испуганно вздрагивает, когда острый взгляд синих глаз поднимается на него и стреляет в серые туманы. Мужчина хмурит брови ещё пуще прежнего, откладывает перо и бумагу в сторону, встаёт из-за своего стола. - Вам интересно, почему я вас вызвал? - Да. Учитель ухмыляется, отходит куда-то и приносит одну из царских простынь. Романов застывает, чувствуя, как внутри что-то рвётся: это простынь с его постели, и она вся в пятнах его семени. - Ну что, милый мой столица? Что скажете? Юноша смотрит резко округлившимися глазами, не может ни пошевелиться, не оторвать взгляда. Мужчина усмехается, кидает простынь на тахту и подходит неожиданно к Александру. Саша поднимает ещё более испуганный взгляд на синие глаза, дрожит весь, когда чувствует на своих плечах тёплые ладони, слегка сжимающие. - Сашенька, - Михаил улыбается как-то совсем незлобно. - Ты ведь не против, если я перейду на фамильярное обращение, нет? - Романов порывисто качает головой из стороны в сторону. - Не волнуйся, я не буду тебя ругать. В твоём возрасте, насколько я знаю, это довольно обычное явление. Только вот оно возникает не только в связи с твоим созреванием как мужчины, - он наклоняется к его уху, шепчет горячо, отчего Александр алеет, как вечерний закат в Москве. - Ты всё-таки влюблён, не правда ли? Юноша каменеет, думает мучительно, лихорадочно, ему нужно что-то придумать, что-то, что удовлетворило бы любопытство учителя и не потянуло бы за собой другие, более сложные вопросы. Он бегает глазами по комнате, как будто ему что-то поможет из десятков разных вещей. - Саша, не бойся, - Михаил берёт в свои ладони его лицо, заставляет посмотреть в свои глаза, и Саша послушно смотрит, глядит в голубые небеса и не может оторвать взгляд, до того они светлы в этой полутёмной комнате. - Ты можешь всё мне поведать. Я твой учитель. "Я твой учитель". Как будто обухом по голове даёт. Александр освобождается от близости мужчины, отходит, почти отпрыгивает испуганным зверьком, смотрит с грустью и тоской в непонимающие его небеса. - Я не могу вам этого сказать. Потому что вы мой учитель. И, прежде чем наставник успеет что-либо понять, Романов быстро уходит, хлопая дверьми, бежит в свои покои и там, торопливо переодевшись без помощи слуг, залезает под прохладное белое одеяло, укрывается им с головой. - Александр Петрович! Выйдите! Объясните мне, что произошло! Александр Петрович! - в дверь стучатся, по голосу ясно кто. Юноша велит не впускать и сказать, что он спит, смотрит на золотой чайник напротив, подаренный Михаилом когда-то, и ощущает щекой тёплые слёзы и быстро влажнеющую подушку. Сашенька послушный мальчик, но слушаться сейчас разъярённого непониманием наставника он не может. Послушание заканчивается там, где начинается любовь. Или её подобие. (не) взлетать R, Омск/Томск, флафф, романтика, психология, размышления, вечные темы, экзистенциализм, доверие. Каждому хочется верить, что он живёт, потому что нужен Богу, нужен людям. И Максиму тоже отчаянно хотелось бы в это верить. Он надеется, что он не просто так существует, что Богом или кем-то там, Высшим Разумом, инопланетной цивилизацией, да название не очень важно, короче говоря, ему было кем-то предначертано появиться на свет и сделать что-то, что запечатлеется на века. Как Наполеон или, там, Моцарт. Иртыш мирно катит свои воды, Максим заглядывается на синюю гладь, видит отражение неба, колеблющегося в набегающих волнах, солнечные отсветы изредка ударяют в глаз, слепя, отчего Максим жмурится раздражённо и трёт ладонями покрасневшую кожу глаз. Он сидит на скамье, свесив ноги вниз, прислонясь спиной к дереву скамейки, а солнце сзади поливает его огнём своих лучей и всё норовит ослепить, играется будто шкодливым щенком. Лес колыхается ветром, верхушки елей, сосен, дубов шелестят, и это - как бальзам на душу, родной шелест листвы. По временам громко стучит дятел по коре, выдалбливая маленькую дырочку, где спрятался вредоносный жучок, над лесом пролетает орлица, давно знакомая Максиму, парит иногда в вышине над Иртышом, красиво так парит - по правде сказать, Максиму хочется вспарить так же, как знакомка-орлица, подлететь к самому краю золотом горящего солнца и, обжёгшись крыльями, упасть на землю и больше никогда не взлетать. Максим мотает головой из стороны в сторону, старается вытрясти тягостные мысли, когда чувствует, как его шею обхватывают, чуть не душа, тонкие руки, а в уши залетает звонкий смех. Он улыбается, сжимая чужие пальцы в своих, глядит влево, касается носом щеки и взглядом - карих глаз, которые лично Максим видит пахнущими кофе. - Матвей, - он выдыхает, когда руки с его шеи спускаются, касаясь чёрного свитера, а сам Тумов садится рядом, продолжая чуть приобнимать Максима. - Ты так скоро, я даже... - Тшшш... - Матвей как-то по-особенному игриво приставляет палец к Максимовым губам, требуя молчания, и Иртышский послушно замолкает, с удивлением глядя на Тумова. - Ничего не говори, - он улыбается, отстраняется, прижимаясь к спинке скамьи, и оглядывает Иртыш у своих ног. - Давай просто понаслаждаемся природой? Ты не представляешь, какая природа на самом деле прекрасная... Максим наблюдает за Матвеем, замечает расслабленную улыбку на светло-розовых губах, треплющуюся ветром тёмно-каштановую чёлку, глаза, прикрытые от неги, смотрит и сам улыбается, берёт его руку в свою, глядит ещё немного на бледноватое лицо, - Тумов запрокидывает голову слегка, так, чтобы лицо ветром обдувалось, - и отзеркаливает его позу, засматривается на быстро бегущие по голубому небу белоснежные, вате подобные облака. Матвей сплетает их пальцы, отчего Максима берёт дрожь, он оглядывается на Тумова, улыбаясь не по-осеннему радостно. - Опять донимал себя экзистенциальным кризисом? - спрашивает устало, тщетно пытаясь придать голосу строгость. Максим виновато опускает голову, не отвечая. - Максим, ты только знай, что... - Матвей кладёт голову Иртышскому на плечо, одаривая поддерживающей улыбкой. - Ты знай, что, по крайней мере, двум людям ты всегда будешь нужен. - Это кому это, кроме тебя? - говорит недоумённо, глядя в кофейные глаза у своего подбородка. И тут же мысленно даёт себе пощёчину. - Блин, прости, я совсем уже. - Ничего, - Матвей смеётся слегка, прижимаясь щекой к Максимову предплечью. - Главное, что здесь Коленьки не было. Максиму отчаянно хотелось верить, что он не просто так живёт, что он был создан для чего-то, что он нужен людям. Хоть и подорожником эту пропасть не закрыть, однако ж любовью возможно. И теперь ему отчаянно хочется верить, что он сумеет вернуться к настоящему себе, что избавится от непрошеных мыслей. С помощью Матвея и Коли - он знает точно. любит...? R, Москва/Петербург, Всеволожск, флафф, дети, семья (?). Московский решительно не знает, что делать с этой маленькой девочкой. - Саш, может, всё-таки, оставишь её у Василисы и Святогора? - говорит тихо, чтобы чуткие ушки не услышали, глядит через плечо. - Нет, Миша, - важно отвечают на том конце провода. - Во-первых, ты тоже её отец. Во-вторых, она их достала. В-третьих, тебе будет полезно хоть иногда общаться с единственной дочерью. - Но, Саш... - Миша хотел было предложить ещё одно решение проблемы. - Разговор окончен, - раздражённо объявляет Александр, и Московский прямо видит эту предсказуемую картину, как любимый, прикрыв на пару мгновений глаза, трёт переносицу под жёсткой оправой очков. - Миша, прошу тебя, посиди немного с Викой. Ну что тебе стоит? Михаил молчит, анализируя, как ему поступить, взвешивая все за и против, а из зала раздаётся звонкий детский голос. - Я понимаю, ты не любишь детей, но ведь это наша дочь, Миша. Она и так тебя недолюбливает из-за тебя советского, так попробуй убедить её в том, что ты нормальный и заслуживаешь того, чтобы о тебе не думали подозрительно! - восклицает Александр с явственно различающейся надеждой в голосе. - Если тебе, конечно, она важна. - Она мне важна, - подтверждает Михаил, качая неизвестно чему головой. - Ты ведь любишь её? - слегка дрогнувшим голосом спрашивает Романов. Московский задумывается. Виктория Рубцова волей-неволей стала его дочерью ещё в далёком 1891 году, когда ещё была воплощением поселения. Он не особо следил за её взрослением, отдав всё, её касающееся, в руки любимого. Но всё же те редкие встречи с малышкой в прошлые века были для него истинным счастьем. Возможно, он её любит. - Да, - отвечает он сначала неуверенно и, услышав тихий вздох Саши по ту сторону, торопливо добавляет, пытаясь убедить. - Да, конечно, люблю, как ты мог думать, что нет? - Вот и отлично, - Михаил сам улыбается, различая в тоне Александра улыбку. - Тогда удачи тебе, Миша. Я заберу её завтра в полдень. - Хорошо. До завтра тогда. - До завтра, милый, - Московский замирает в ожидании чего-то. - Люблю тебя, - добавляет Романов, и мужчина выдыхает, улыбаясь. - Я тоже тебя люблю, - говорит и чувствует, как по телу разливается тепло. Звонок завершается с лёгкой руки Александра, и Михаил откладывает навороченный смартфон на обеденный стол, со вздохом глядя на дверь кухни, из-за которой слышится прелестный девичий голосок. Он, криво улыбнувшись, поднимается со стула и выходит в прихожую. - Пап, а ты куда уходил? Он смотрит на дочь, разглядывает её так, будто никогда ранее не видел. Что недалеко от правды, но вы этого не слышали. В синие глаза заглядывают другие, красновато-оранжевые, глядят сурово, хоть и лицо лучится улыбкой. Длинные волнистые волосы цвета невской воды в лунную ночь льются по тонким точёным плечам, наверняка шелковистые и гладкие. Из самой макушки выбивается коротенькая прядка, одаривая милый облик некой игривостью. Две тонкие косички завязаны белыми бантиками, помимо них, волосы декорированы заколкой-розой. Тонкую шейку украшает белый чокер, что лишь придаёт некоего очарования. Девочка одета в белое платье с кружевным верхом, подолом и рукавами - истинно в духе благородных девиц. На ногах - беленькие туфельки на невысоком каблучке. - Прости, милая, по работе, - использовав наибанальнейшую отмазку, отвечает Михаил, почесав затылок. - А ты что тут делаешь? - он с интересом заглядывает в её телефон. - Просто смотрю тикток, знаешь про него? - спрашивает девочка, вопросительно взглянув на отца. - Кхм, конечно, да. А что ты там смотришь? - Да разное, что попадётся. В основном, видео об искусстве, литературе, разные мемные видео, эстетика, ээээ... - покраснев, она быстро проматывает какое-то ролик, - разное, короче говоря. - А почему ты пролистнула видео? Давай всё-таки посмотрим его, м? Верни его, - мужчина садится рядом и поддерживающе улыбается. - Ну, ладно... - она возвращается к пропущенному ролику и слегка краснеет, когда отец с искренним любопытством читает надписи. Московский удивляется, когда замечает смущение дочери, и бегло прочитывает: "Знаки зодиака как парни". - Это ты это мне показывать не хотела? - мужчина добродушно смеётся и запускает пальцы в чёрную смоль. - Дорогая, это абсолютно нормально в твоём-то возрасте. Тебе сколько лет, не напомнишь? - Тринадцать, - теперь уже краснея от обиды, говорит девочка. - Прости, я совсем забылся с этой чёртовой работой, - виновато пожал плечами Михаил. - Так вот, хочешь расскажу, что с твоим папой в тринадцать было? - С папой Сашей? - уточняет Виктория и, когда отец положительно качает головой, чуть не кричит. - Да! ...Московский подтыкает одеяло и, осторожно наклонясь над девочкой, касается маленького лба губами, спрятавшегося под длинными чёрными прядями. Он ещё с минуту любуется милым спящим лицом в лучах падающего на него света луны, как можно тише проходит к двери и закрывает её за собой. Он, подсмеиваясь мыслям в голове, идёт в кухню, достаёт стакан и наливает воды из-под крана, выпивает почти половину, когда телефон разряжается громким звонком. - Привет, Саша, - расслабленным голосом говорит мужчина. - Привет, Миш. Судя по тебе, всё идёт хорошо? - спрашивает Романов, и Михаил, как вживую, видит эту ласковую улыбку на розовых губах, и его губы тоже растекаются в улыбке. - Да.. да, кажется, всё идёт хорошо, - он отпивает немного из стакана. - Вика... - Да, да? Говори, я слушаю. - Вика такая... такая просто, - не подобрав подходящего слова, так и закончил фразу Михаил. - Мы с ней здорово пообщались, если хочешь, могу рассказать, что мы делали. - Ты ещё спрашиваешь? - усмехнувшись, отвечают на том конце. - Конечно, хочу - Так вот... Разговор затягивается до полуночи, но Михаил словно бы этого не замечает, всё рассказывая и рассказывая. Он чувствует, как щёки чуть краснеют от жара, чувствует, как веки слипаются, и сон бьёт в глаза, слышит, как зевает Александр, борясь со сном. - В общем, я влюбился. - Хах, а говорил, не сможете поладить. А вообще я рад, что у тебя получилось выстроить с ней взаимоотношения, - помолчав, Романов продолжает. - Она очень тебя любит, ты ведь это знаешь? - Да, знаю, - отвечает Московский, вспоминая, как Виктория смущённо ему в этом призналась во время одной из игр. - И я тоже её люблю. - Ты не представляешь, как я счастлив это слышать. - Ладно, пора спать тебе, милый, - отметив усталость в голосе любимого, говорит Михаил. - Встретимся завтра в любом случае. Люблю тебя. - И я тебя. Телефон отключается, и Московский вырубает свет. Он подходит к окну, смотрит на ночную Москву, смотрит на её бесчисленные огни, дороги, по которым мчат бесконечным потоком автомобили, дома, с большей частью тёмными окнами. И улыбается грустно. - Так что, правда или действие? - спрашивает Московский, с улыбкой заглядывая в красивое лицо дочери. - Правда, - отвечает она, краснея. - Ты любишь папу Сашу? - более серьёзно спрашивает мужчина. - Конечно да. - А можно два вопроса? - Ладно, но тогда ты потом два действия. - Идёт, - и помолчав. - А меня любишь? Девочка недолго думала, и всё же Михаил заметил в её глазах гнетущее его сомнение, что вспороло ему сердце и оставило глубокую рану. - Да. Да, люблю. Как он хочет, чтобы эти слова стали правдой. следствие причин R, Новосибирск/Красноярск, Томск, учёные, заболевания, сифилис, сарказм, очень странная работа. Николаю разве хотелось быть влюблённым? Нет. Судьба не удосуживается спрашивать у людей согласия на те или иные повороты. Вот и у юной сибирской столицы ничего не спросила, вонзила глупую, невозможную влюблённость в мозг и стоит теперь, наблюдает, глумливо улыбаясь. Глумливо улыбаясь... как и тот, на кого направлена эта влюблённость. - Матвей, добавляем соляную или отставим её пока? - Сибиряков старается звучать как можно спокойнее, не выдавать затаённых внутри чувств, невольно вспоминая утреннюю ситуацию. - Нет, лучше зальём сернистую, - отвечает Тумов, но от него ничего не укрывается, он непременно замечает лёгкую дрожь в голосе воспитанника и чуть не очевидную грусть в синих глазах. - Коля, всё нормально? Николай витает в своих мыслях, глядя на блестящую в электрическом свете полупрозрачную жидкость и оттого не слышит Матвея. Перед ним встаёт сегодняшняя сцена... Сибиряков был недюжинно удивлён, увидев у стойки регистратуры того, кого он точно не ожидал увидеть в подобном месте. Он быстро раздевается в гардеробной и проходит к спорящему с девушкой-регистратором Руслану. - Извините нас, Анастасия, мы отойдём, - Николай сам себе удивляется, когда цепко схватывает локоть Енисейского и, не выпуская его, отводит Руслана как можно дальше от стойки, ко входу в НИИ. - Что происходит, Руслан? - он непонимающе смотрит в ядовито-зелёные глаза напротив, с усмешкой глядящие в синие. - А какое тебе дело, милый? Уж точно не к тебе пришёл, - прицокнув языком, говорит Енисейский, окидывая рослую юношескую фигуру презрительным взглядом. - Я жду нормального ответа, - сцепив зубы, игнорирует недоответ Николай, чувствуя, как закипает. - Окей, не злись только, - подняв руки тыльной стороной ладоней вперёд, усмехается Руслан. - Хотя знаешь, когда злишься, ты такой милый. - Руслан! - внутренне Сибиряков чертыхается, ощущает, как смущение заливает краской щёки, предательски дрожит голос. - Я пришёл провериться, - мрачнеет Енисейский, наконец-то давая ответ, скрещивает руки на груди. - На что? - с замиранием сердца спрашивает Николай, отчего-то догадываясь, на что именно. - Думаю, у меня сифилис. Тумов с искренним удивлением смотрит в синие глаза ученика, даже забыв о своих кислотах. Николай трёт лоб, тоже остановив работу. - С одной стороны, это логично, учитывая всем известный образ жизни Руслана Андреевича, - начал рассуждать Матвей, быстро оклемавшись, вернувшись к пробиркам. - С другой... я сочувствую тебе, Коль. Надеюсь, раз он пришёл к нам, значит, у него действительно есть желание излечиться, то есть, не всё так плохо. - Мне интересно, от кого он подхватил, - протягивает Николай, переливая в получившееся вещество немного серной кислоты. - Какая разница, Коль? Важнее теперь лечение и последствия болезни, а не её причины. - Справедливо, - хмыкнув, отвечает Сибиряков, грустно усмехнувшись. Вечером Николай уходит поздно. Закрывает дверь лаборатории, проходит мимо медицинских кабинетов и слышит странно любимую усмешку в ехидном голосе. - Знаете, это не впервые. Скажите просто, что на этот раз поможет, и всё. Сибиряков не любит подслушивать, но сейчас он идёт против принципов, прислоняется ухом к двери и навостряет ушки, стараясь ухватить слухом каждое слово. - Когда у вас это было впервые? - В восемнадцатом веке...? Да, так. - Кто вас заразил тогда? - Какая-то петербургская дама, не суть важно. Зачем спрашиваете? - Нужно. Без вопросов, пожалуйста. Кто заразил сейчас? Сибиряков задерживает дыхание, ощущая, как изнутри всё поднимается, трепеща в ожидании ответа. Он чувствует себя детективом, который сейчас раскроет всю тайну преступления. - Это лично моё дело. Да и смысла уже нет. Вам нужно вылечить меня, а не задавать дурацкие вопросы. Руслан мгновенно ощетинивается, зубки кажет, Николай словно перед собой видит ненависть в малахите глаз и крепко сцепленные зубы. - Вы правы, но без анамнеза... - Просто. Вылечить. Николай раздосадованно шипит сквозь зубы. - Хорошо, будь по-вашему, - со вздохом соглашается врач и встаёт, уходя в лаборантскую в поисках чего-то. Сибиряков тоже вздыхает, только менее слышно, берёт свой чемоданчик и идёт к выходу из института. Он забирает свою куртку и первую обувь, надевает их, выходит на широкое крыльцо и останавливается, зачарованный впервые освобождённым от вечных туч декабрьским небом. - Ты поздно. Сибиряков оборачивается и видит Енисейского в тонкой чёрной куртке с красной полосой по левой стороне тела. Сердце щемит, когда он, помимо этого, замечает отсутствие шапки на черновато-красных волосах. - Ты легко одет. Не боишься ещё и подхватить простуду? - Очень смешно. Нет, со мной всё ок будет. И вообще не твоего ума дело, малыш. Николай насупливается и ничего не говорит, но и не двигается с места. Возвращает внимание к бескрайнему небу перед собой, усыпанному жемчужинками-звёздами. Очень старается не смотреть на красноволосую макушку позади себя. - Думаю, скоро оклемаюсь. - От чего? - Как думаешь? - всё-таки отвечает, немного погодя. - От сифилиса. - Это хорошо. Николай поджимает губы, взглянув краем глаза на бледное лицо. Енисейский почти не смотрит на него, глядит куда-то вдаль. - Дугар? - Что? О чём ты? - Дугар тебя заразил? Сибиряков чувствует, что, наверное, зря вернулся к этому, знает, что ходит по охренительно тонкому льду. В любой момент он провалится под лёд. Может, он уже тонет. - Мне кажется, это верх невоспитанности - спрашивать у дяденек столь личные вопросы, не находишь? - и, фыркнув, бормоча себе что-то под нос, Руслан торопливо уходит прочь, спрятав руки в карманах. Сибиряков выдыхает, и из его рта вырывается пар. Он провалился под лёд и вполне заслуженно не получил ответа. Он тоскливым взглядом провожает красноволосую фигуру и, когда она скрывается за воротами, вздыхает и торопливо уходит домой. к (не)счастью NC-17, Иркутск/Красноярск, пвп, психология, размышления, боязнь привязанности, сложные отношения. Любить, по мнению Руслана, уже не модно. Это если выражаться молодёжным языком. Любить... сложно. Глупо. И наивно. Руслан по себе знает. Он помнит, чем пахнет любовь. Ромашкой, полем, сибирским морозом, еловыми шишками. Болью, разочарованием, сломленностью отдаёт. И незаживающими ввек ранами на сердце. Любить уже давно не модно. Но почему тогда любить продолжают? - Ах! - Руслан сцепляет зубы, чувствуя обжигающее прикосновение холодной стены, сильнее сжимает тёмные волосы на иркутских волосах, когда Дугар опускается к шее, покрывает её мокрыми поцелуями, изредка прикусывая бледную кожу. - Мхм... Он иногда задумывается, а есть ли всё-таки что-то у Дугара к нему? И торопливо отбрасывает эту глупую мысль. Да не может быть. Они ведь друзья, если угодно, коллеги. "Которые спят по любви", ха-ха. Очень смешно. Обхохочешься. - Дуг.. Дугар! - Руслан громко вскрикивает, когда чужая рука проникает под резинку трусов, чувствует, как в него входят пальцами, политыми смазкой. - Дугар, подожди... - Енисейский обхватывает отчаянно руку Ангарского, останавливая, переводит дыхание, а Дугар тяжело дышит в его шею, касается как будто ненавязчиво бледной кожи губами, распаляясь на большее. - Что? - сипло выдыхает Ангарский и шумно втягивает носом воздух. - Дугар, не забудь презик. Он вряд ли поймёт, почему. Руслан в курсе, что у людей существует две формы любви (или даже больше, но он особо не вдавался) - чувственная и плотская. Но разве желание плоти возможно назвать любовью? Руслан знает не понаслышке, что такое любовь, та, что чувственная. Ему довелось её испытать. Но в его представлении она оставляет лишь раны. На теле и душе. Дарит не беззаботность и глупых бабочек в животе, а боль и обиду, ножами вспарывающих юное сердце. Касается каждой струны молодой души вроде нежно, а на деле - царапает в кровь и покидает кровоточащей. К сожалению, ему довелось испытать любовь. - Да не забуду я, когда забывал, - улыбается пьяно Ангарский, целует в приоткрытые розовые губы, затыкая какой-то вопрос. - Мхм... - Руслан отстраняет ладонями лицо Дугара и, часто дыша в его губы, торопливо спрашивает. - Не за... не затыкай мне рот. Ты какие купил? Надеюсь, не ультратонкие. - Ты думаешь, - голос приобретает угрожающие нотки, и Енисейский пробивает мелкая, незаметная дрожь. - Ты думаешь, я тебя чем-то заразить пытаюсь, а? - и губы нетерпеливо припадают к шее и оставляют краснеющий укус. - Я не.. Ах! - Руслан прерывается на краткий вздох и торопится договорить. - Я не это имел в виду. - Да ладно, не парься, всё ок, я купил нормальные, - Дугар быстро возвращается в привычное состояние, и пьяная улыбка не слезает с его краснеющих от поцелуев губ. Руслан заглядывает в желтовато-оранжевые глаза напротив, они будто янтари, огнями своими привлекают внимание неизменно. Енисейский сравнивает это лицо - измождённое векáми, усталое, слегка сейчас пьяное, по обеим сторонам его короткие тёмные пряди, - с тем, улыбчивым, счастливым, с длинными каштановыми волосами, льющимися от висков к шее. И не находит сходств. - Чёрт! Не так.. Ах! - Енисейский не успевает отметить, когда огни разгораются до взрыва атомной, и сильные мускулистые руки нетерпеливо оборачивают стройное тело лицом к холодящей стене, а крепкий стояк, до того притирающийся к Руслану, быстро входит в растянутое отверстие, сразу полностью. - О... о боже... - Руслан застывает, и Ангарский тоже слегка тормозит, позволяя партнёру привыкнуть. - Всё в порядке? - спрашивает обеспокоенно Дугар, лишившись поволоки возбуждения в глазах на краткие мгновения. Целует, прикусывая, мочку ушей, шею, предплечье. - Да... да, продолжай, - откликается Енисейский, выдыхая. Дугар молча выходит и вновь заполняет его собой, до упора, вновь заставляя сердцебиение ускориться, а Руслана задержать дыхание. - Дуг... Дугар, блять. Ангарский усмехается и, когда удостоверяется в том, что любовник привык, начинает двигаться. Одной рукой он нашаривает член Руслана и скоро дрочит ему в соответствии с их темпом, другой он удерживает за талию Енисейского, в какой-то неясной спешке вдалбливаясь в бледное тело, выбивая громкие стоны из него. Помещение наполняется пошлыми звуками шлёпков кожи о кожи и мужских стонов. Ангарский чувствует на спине острые ноготки, а после них - горящие царапины-отметины, и ухмыляется. - Ду.. Дугар! Я кон- Руслан не успевает докончить, изливаясь в ладонь Ангарского и забрызгивая своим семенем его руку, стену и немного бёдра. - Сейчас! - Дугар втрахивает Енисейского в белую стену, словно желая, чтобы на ней остался мокрый отпечаток тела Руслана. - Ох... - он тихо стонет, изливаясь в презерватив, зажав в зубах кожу плеча Енисейского. - Так не хочу покидать тебя. В тебе... в тебе тепло. Любовник с удивлением смотрит, но скоро уже удивление сменяется на ласку, и он ерошит ласково тёмные волосы, позволяя остаться в себе, и улыбка самопроизвольно возникает на губах. - А ты... а ты меня любишь, Русик? Енисейский осекается, его взгляд, остановившись на какой-то точке, замирает и стекленеет, и он быстро заставляет партнёра выйти из него, оттолкнувшись ладонями от стены. Всё так же обнажённый, он садится на стул неподалёку, достаёт из спешно сброшенной на пол одежды пачку сигарет и закуривает, глядя куда-то правее. Дугар молча вздыхает, торопливо одевается и, вроде как, собирается идти, но почему-то останавливается почти у двери и оборачивается, с надеждой заглядывая в ядовитые изумруды. - Руслан. Енисейский молчит, даже не смотрит, лишь лениво затягивается и, даже не кашляя, выдыхает сладкий дым. - Мне плевать, любишь ли ты меня. Но знай, что я тебя да. Громкий хлопок двери. Енисейский только сейчас обращает внимание на уже пустое место, смотрит с грустной улыбкой. К счастью, Дугару тоже пришлось испытать.