города

bien R, Всеволожск, Санкт-Петербург, ОМП, вальс, танцы, репетиция, отцы и дети. Бальное платье слегка шуршит, когда девочка делает изящный жест рукой, подавая её кавалеру. Юноша, ненамного старше и выше неё, молча берёт ладонь и резко приближается к ней, а потом так же резко отдаляется. В серых глазах застыла мученическая покорность. Он останавливается и позволяет своей даме обойти вокруг него, не отнимая руки из его пальцев. Девочка останавливается рядом, музыка завершается, и она делает прелестный реверанс. Юноша отвечает поклоном, и они расходятся в разные стороны. - Этот... хм, как его зовут? - девочка обращается к невысокому мужчине в серо-синем сюртуке с кружевными жабо, рукавами и воротником, забавно топорщащимся у толстой морщинистой шеи. - Роман Андреевич, Ваше Высочество, - услужливо подсказывает человек. - Да-да, этот Роман очень даже неплох. Возможно, он был бы лучшей парой для меня на балу, как думаете? - девочка слегка наклонила прелестную головку к плечу и взглянула на учителя из-под опущенных ресниц. - Да, соглашусь. Я постараюсь убедить в этом вашего отца, как только свижусь с ним, - заверяет мужчина, кивая головой. - Вот и отлично. Буду премного благодарна вам... - девочка заглядывает в окно, заслышав громкий топот копыт и характерное дребезжание экипажа. И не зря: по мощёной дороге лёгкой рысцой бегут светло-серые лошади, тягая тяжёлую императорскую карету тёмно-зелёного цвета. - Смотрите, отец приехал. Вам сама судьба говорит, что Романа нужно брать, - улыбнувшись, произносит девочка, обратив внимание учителя на приехавших. Из кареты выходит, стряхивая с себя невидимые пылинки, высокий молодой человек, раздражённо что-то говоря лакею, держащему дверцы, и неторопливым, величественным шагом идёт ко входу в павильон, нацепив обычную свою маску высокомерия. Девочка фыркает, отходит от окна, садится на скамью, желая передохнуть, когда дверь распахивается, и в комнату в сопровождении стражи входит царственный визитёр. Она, ухмыльнувшись, поднимается с места, подходит к посетителю и склоняется перед ним в реверансе, выказывая хорошие манеры. - Добрый день, Александр Петрович, - тонким голосом приветствует молодого человека девочка, не поднимая головы, застыв в своей позе. - Рада вас видеть. - Добрый день, Виктория, взаимно, - он сухо откликается и проводит рукой в воздухе, ладонью вниз, позволяя девочке разогнуться. - Как ваши успехи? Вы избрали наконец свою пару на выпускной бал? - говорит спокойно, расслабленным голосом, но почему-то девочке всё равно чудятся стальные нотки. - Да, Ваше Величество, - слегка кивает Виктория и отходит в сторону, обращает внимание отца на одиноко стоящего у противоположной стены павильона юношу, с которым танцевала ранее. - Роман Андреевич, прошу вас, подойдите. Танцор несколько удивлённо смотрит на партнёршу, но видит подбадривающую улыбку в её глазах и доверяется её решению, проходит к царственной особе и сразу же поклоняется, целует перстень на протянутой ему, скрытой под тонкой тканью перчатки руке. Теперь Александр вполне может рассмотреть избранника дочери. Высокий для своих лет, строен, и стройность его - нисколько не худоба, что нравится Романову, тёмно-каштановые волосы, прямые, короткие, со слегка вьющимися кончиками, небольшие чёрные глаза какого-то загнанного зверька, но вполне себе красивые, аккуратный нос, не очень выпирающие скулы, тонкие розоватые губы, тонкая шея, руки, ноги. Александр довольно хмыкает: себе в пару своенравная дочь выбрала почти копию собственного отца. - Ваше имя, пожалуйста, - спрашивает после пары секунд молчания, потраченных на разглядывание парнишки. - Фадеев Роман Андреевич, Ваше Величество, - ответствует юноша, а сердце колотится - ух! - Моя дочь говорит, что вы довольно неплохи. Не могли бы вы доказать это? - Александр щурит глаза, наблюдая за стремительно бледнеющим юношей, чувствуя, что вогнал его в крайнюю степень волнения. - Да... да, с уд-удовольствием, - заикаясь, говорит Фадеев, желая провалиться сквозь землю, испариться, врости в бетон, да что угодно, лишь бы не чувствовать тяжёлый, оценивающий взгляд на себе, как будто иглы, в кожу вонзающиеся. - Виктория Павловна, - он, пытаясь скрыть дрожь в теле, двигается немного дёрганно, порывисто обращается к императорской дочери, протягивая ей свою руку. - Я приглашаю вас-с на танец, - сглатывает, собирается с силами, пытается перебороть нервозность. - Не откажу, Роман Андреевич, - ухмыльнувшись, девочка схватывает его ладонь, и он торопливо уводит её подальше от отца. Кладёт ладони на тонкие плечи, а она - на его талию (обжигающе, иглы будто), они застывают в ожидании музыки. Гремит громко вальс, быстрый-быстрый, и движения их быстрые-быстрые, они стремительно двигаются по кругу, меряя шагами центр павильонного зала, идут красиво, высоко задрав голову, с чувством собственного достоинства глядят на всех. Роман успокаивается, отдаётся танцу: скользит осторожно каблучками по паркету, ведя свою юную партнёршу, останавливается в центре, заставляя и её застыть. Они встают друг против друга, ладонь в ладони, высоко в воздухе на уровне их макушек соединены; недолго ожидая чего-то, они начинают порывисто приближаться друг к другу и отдаляться друг от друга. А теперь Роман останавливается, позволяя Виктории сначала обернуться вокруг его руки, а потом резко развернуться. Она, не выпуская руки Фадеева, цокает слегка каблучками и встаёт, натянувшись, глядя упрямо в серые глаза юноши. Они повторяют раннее движение, юноша слегка приседает на одно колено, не отпуская девичьей руки, и девочка неторопливо обходит его по кругу, с надменной полу-улыбкой глядя по сторонам. Музыка прекращает звучать, и Виктория останавливается напротив встающего Романа в изящном реверансе. Фадеев отвечает поклоном, и в невысокой зале раздаются негромкие аплодисменты. - Bien, bien! - громче всех хлопает Романов, с горделивой улыбкой глядя на краснеющую от быстрого танца дочь. - Мне нравится, как вы танцуете, так что, Роман Андреевич, - Александр обращается к юноше, тотчас окаменевшему под его суровым взглядом. - Поздравляю: вы стали партнёром моей дочери по вальсу на выпускной вечер младшего звена Института благородных девиц. Похлопаем же юноше! - потеряв интерес к парнишке, Романов обводит глазами присутствующих, начиная аплодировать, и все послушно зеркалят его движение. - Благодарю вас, благодарю вас, Ваше Величество! - юноша встаёт на колено и порывисто схватывает ладонь удивлённого этим визитёра, целует перстни. - Роман Андреевич... - Да, простите мне мою дерзость, забылся, - опомнившись, Фадеев отстраняется и, заливаясь краской, неловко смотрит на царственных особ. - Ну что же, успешной вам репетиции! - фальшиво улыбнувшись, высказывает своё пожелание Александр Петрович и, подойдя к дочери, наклоняется и оставляет невесомый поцелуй на её щеке. - Пока, дорогая. Надеюсь, к завтра всё будет. - Не сомневайтесь, отец, - тем же строгим тоном отвечает Виктория, нахмурив тонкие чёрные бровки, и склоняет немного голову почтительно. Романов молча удаляется на улицу, и скоро девочка слышит, как громко стучат по камням лошадиные копыта и дребезжит императорская карета. Она фыркает, оборачиваясь к Фадееву. - Продолжаем. по секрету R, Владивосток/Тула, Тула/Ижевск, Воронеж, Липецк, безответная влюблённость, боль, ревность, забота/поддержка. В глазах Приморского Алёна прекрасна, хоть и внешность её обычная совсем: длинные тёмно-каштановые волосы, завязанные в хвост, небольшие светлые глаза, румяная, мягкая кожа, стройное тело. Вова недавно заметил за собой это. Только намедни он уловил какую-то странную тоску на дне своего розового сердца, особенно тоска эта тоскливей, когда мимо, всколыхнув воздух приятным ароматом тюльпана, проходит Упаева, глядя только вперёд своим уверенным взглядом. Он видел Алёну от силы шесть раз за свою жизнь, может, меньше, он особо не увлекается подсчётом. Почему тогда он чувствует, как сердце замирает, стоит ей к нему обратиться со своей ласковой улыбкой? Почему он краснеет, когда она шутит над тем, как он долго добирается до Москвы? И почему ему больно ударяет по сердцу, когда она целует своего парня, краснеющего от смущения? Он не знает ответа. Ведь не знает..? - Тебе нравится центр, Вов? Приморский не сразу понимает, что это к нему обращаются, а когда он собирается ответить, он взглядывает на вопрошающего и уже не так горит говорить. На него задорно смотрит, солнечно улыбаясь, Упаева, и улыбка её давит всякие слова, возникающие в мозгу, похлеще пресса давит, лишая возможности говорить. - Чего молчишь, Приморский? - Вова точно не знает, кто говорит, по голосу как будто Воронеж, но он не уверен, да ему и плевать. Он смотрит в прелестные глаза, оторваться не может, продолжает молчать, сглотнув все свои мысли. - Али нравится тебе Алёнка? Не рекомендую, ой, не рекомендую тебе на неё зыркать. У неё уж парень есть, нехорошо, - прицокивая языком, продолжает что-то молоть Воронской, и из всех его слов Приморский выхватывает лишь последнее и с силой сжимает кулаки. Отчего? Он сам не знает. - Да ладно, Валер, че ты ему настроение портишь, нормально же всё, ведь так, Вова? - на мгновение сердито взглянув на друга, говорит девушка, смотря на Приморского. - Да... да, всё так, конечно, всё так, всё так.. - торопливо отвечает Вова, словно боясь, что Упаева догадается о чём-то, что заставляет с удвоенной силой колотиться его сердце, если он не ответит сразу. Странный момент проходит, и внимание всех обращает на себя Липов, рассказывая какую-то прикольную историю. Приморский честно старается понять, как можно внимательнее слушает, но глаза неизменно возвращаются к девушке, сидящей напротив. Он улыбается, слушая её звонкий смех, видя её улыбку, слегка вздрагивает, когда она распоясанно бьёт его по плечу. - Всем привет! - какой-то юношеский голос примешивается к уже знакомым голосам, и Вовочка напрягается, привстаёт на носках кроссовок и с удивлением видит проходящего в комнату Иви. - Привет, бро! - Воронской протягивает руку к Устинову, выставляя пальцы пятернёй, и тот хлопает по ладони своей. - День добрый, Устинов! - Липов по-братски обнимает давнего друга и слегка ерошит рыжие волосы, за что потом получает щелбаном по лбу. - Эй, за что? - А за то, - Иви раздражённо пытается поправить укладку, но она уже безнадёжно испорчена. - Чёрт тебя побери, Антон. - Прости, друг, - грустно говорит Липов, поняв, видимо, почему ему прилетело. - Иви, привет! - выйдя из кухни с двумя чашками горячего кофе, вскрикивает Упаева, чуть не роняя свою ношу. Вова мгновенно поднимается, забирает у неё напитки и кладёт их на стол рядом. - Иви! Что ты здесь делаешь? - девушка даже, казалось, не замечает его, быстро подлетает к молодому человеку и заключает его в крепкие объятия, вызывая краску на щёки юноши. - Да за тобой зашёл, думал, совещание закончилось уже, - смущённо отвечает Иви, неловко прижимая её к себе за талию. А у Вовы внутри всё полыхает. Да, по словам Коли Сибирякова, внутри у него кровь, лимфа и межклеточное вещество, в котором купаются внутренние органы. Но сейчас Приморский об этом забывает, чувствуя жжение в области груди. Глядя на счастливую парочку, Вова отчего-то, возможно, впервые в своей жизни не радуется за них, а... завидует? Но кому он завидует? Иви? Он ощущает, чётко, как непонятное чувство сжимает ему горло и крепко держит, не отпуская. Он чувствует злость, ещё не ненависть, но злость, как будто на обоих, а на деле лишь на одного, и ему хочется что-нибудь с этим сделать, хочется дать ей выход, этой тошнотворной злости, лишь бы она не топила его сердце в своей пучине, лишь бы не жгла его душу, оставляя ожоги десятой степени. - Простите меня, мне нужно отойти, - сипло произносит он и сразу раскашливается, свербит в горле. - Да, да, конечно, - удивлённо отвечает Упаева, остальные просто непонимающе на него смотрят, не ввязываясь в диалог. - Всё в порядке? - обеспокоенно спрашивает девушка, не отходя, однако, от Устинова. - Да, всё нормально, я по работе, позвонить надо, - врёт, но ложь сейчас не столь важна. Он торопливо встаёт, идёт к выходу из кабинета, и, как только дверь за ним захлопывается, его оглушает. Его будто резко окатили водой, заставляя побледнеть. Он будто осознаёт что-то страшное, шокированно смотрит в стену, закрыв ладонью раскрытый рот. Остатками разума он понимает, что здесь лучше не оставаться, вопросов не оберёшься, а ответов он и сам не знает, но почему-то скользит по стене вниз, холодный пол обжигает даже через толстую ткань джинсов. Кажется, один ответ он дать мог бы. Кажется, он... влюблён? Ему, опытному фикрайтеру и долбанутому анимешнику, должно было быть понятно всё с самого начала. Ведь все признаки налицо, он их знает уже давно и мог бы угадать влюблённость в любом другом человеке. Но, как видно, только не в себе. Ладно, это до него дошло, но каким образом он это понял? Дав название второму грызущему его чувству. Ревность. Как иначе назвать злость, стрелой его пронзившую, когда он увидел, как обнимаются Алёна и Иви, как она даже не заметила его, сразу прыгая в сильные руки Устинова. Он не хочет об этом думать, не хочет рушить дружеские отношения ни с ней, ни с ним, не хочет, но мысли неизменно к этому возвращаются, вновь окуная его в шипящую змеёй злость, кольцом вокруг его горла обвивающуюся. - Вов? Он замирает, слыша девичий голос справа от себя, не откликается, а лицо всё жжёт от глупых слёз как будто преданной влюблённости. - Что такое? Прошло уже десять минут. Он продолжает молчать, зная, что если заговорит, его мигом выдаст собственный голос, предательски хриплый и дрожащий. Он утирается рукавом свитера, - в Москве нынче холодно, - размазывает слёзы по лицу, молясь о том, чтобы они как можно скорее высохли, избавляя его от муторных лживых объяснений. - Вов, почему ты молчишь? В óкруге что-то? Девушка не приближается, лишь выходит из кабинета и стоит, облокотившись плечом о дверь, не нарушает личных границ Вовы, и на том спасибо, если только прожигающий его будто насквозь взгляд нахмуренных глаз не считается за нарушение. - Вов, ну отвечай, а. Ну не дело ведь, сам, небось, понимаешь. Вов... Упаева подходит к нему, садится на корточки напротив, кладёт ладони на тонкие плечи, заглядывает в красные от слёз глаза, массирует ему плечи, стараясь успокоить, сама не знает даже отчего. - Ты не в порядке. Вов, что происходит? Не пытайся соврать, я и сама всё вижу, - говорит притворно сурово, но взгляд её мягкий, беспокойство залегает на её лице морщинами. - Алён, - заговаривает всё-таки Приморский, чувствуя, что больше не может испытывать как будто бесконечное терпение девушки. - Можно я не буду отвечать? Если ты не хочешь разрушить нашу дружбу, то не задавай таких вопросов. Я не буду отвечать, - просит с мольбой, легко различимой в чуть дрожащем голосе, глядит с надеждой в голубых глазах. Молчание натягивается струной в пустом коридоре, где никого, кроме них. Упаева гладит ласково его плечи и ничего не отвечает. Вова благодарит её за молчание, вдыхает поглубже её аромат, тюльпан вновь бьёт в нос своим прелестным звучанием, и он успокаивается, прикрывает глаза. - Ну как? Лучше? - спрашивает Алёна, нарушив приятную тишину. - Да... да, гораздо. Спасибо, - Вова благодарно улыбается, чувствует, как его немного отпускает, вздыхает облегчённо. - Обращайся, если что, я всегда тебя выслушаю, - девушка подмигивает задорно одним глазом, хлопает легонько по плечу, поднимаясь, и исчезает за тёмной кабинетной дверью, негромко ею хлопая по раме. Вова провожает её влюблённым донельзя взглядом. Приморский вряд ли сможет избавиться от своей влюблённости. без одежды NC-17, Ростов-на-Дону/Нахичевань, пвп, романтика, флафф, лето. Алексей стучит слегка ложкой по столу, привлекая к себе внимание, как будто строго, а на губах счастливая улыбка цветёт. Он смотрит задорно на свою красавицу, чьи тёмно-каштановые кудри чуть взлетают в воздухе, когда она вынимает из печи противень с готовым гата. Она улыбается весело, глядя в любимые изумруды, кладёт осторожно горячий лист на столешницу, дует слегка на выпечку, от которой валит бело-серый пар, отрезает один кусочек и подносит его на блюдечке мужу. - Приятного... - только начинает она, когда неожиданно Донской хватает её за талию и сажает на колени, заставляя её сомкнуть ноги вокруг его торса. - Ты что творишь?! - возмущённо вскрикивает она, смотря ужасно злыми глазами на парня, который, назло будто, улыбается ошалело. - Да ладно, чё ты, милая, - Алёша прижимает её ещё ближе к себе, позволяя обвить руками его шею, гладит её спину, ласково так, и целует крепко в и так уже красные губы. - Хочу не гата, а тебя, - шепчет соблазняюще куда-то в загорелую шею, опаляет своим дыханием до того, что аж на щеках смущённой девушки появляется румянец. - Давай... давай позже поужинаем, - всё так же шепчет, ненавязчиво будто касается губами шеи и ключиц, пальцами пробирается под ткань платья, развязав незаметно узелки на спине, обхватывает одну грудь, отчего девушка сдавленно стонет, приглаживая своим дыханием каштановые волосы. - Хорошо... только дай мне уб... - она порывается встать, но цепкая рука Алексея незамедлительно возвращает обратно, прижав её грудь к ключицам Донского. - Алёша... - Нет, не дам, хочу сейчас, - возражает парень, втягивает девушку в пьянящий её поцелуй, приподнимается, держа любимую над землёй, несёт её, точно драгоценность, точно хрусталь, бросает аккуратно на постель и нависает над ней, руками торопливо снимает платье, красивое, ручной работы, с народными узорами, губами исследует сначала лицо, зацеловывает щеки, лоб, над глазами, губы, потом шею, оставляет на ней горящий засос, который к утру нальётся синим, спускается к ключицам и груди, берёт за щёку левый сосок и старательно посасывает, глядя, как девушка выгибается в спине и откидывает тёмно-каштановые кудри в экстазе. - Тебе нравится? - спрашивает, на пару секунд выпуская сосок изо рта, смотрит пристально на родное лицо, покручивая пальцами ореолу. - Ахм... боже, конечно да! Глупые вопросы... - но договорить напоённую возмущением фразу она не успевает, когда в её лоно проникают горячие пальцы, замирает, переживая первую боль, скоро, однако, пропадающую, и сипло стонет, когда они торопливо двигаются в ней, размазывая естественную смазку по сочащейся ею полости. - Алёша! Мхм... - взвизгивает, когда Донской, быстро стянув с себя штаны и бельё, сжав её ягодицы, приподнимает над кроватью, пододвигает к себе как можно ближе, так, чтобы их бёдра соприкоснулись, и входит чуть менее чем на половину. Алексей не отвечает, осторожно выходит и вновь заполняет лоно собой, отчего девушка громко стонет. Он медленно двигается бёдрами вперёд-назад, давая любимой привыкнуть, чувствуя её ладонь на своём плече, острые ноготки царапают кожу, оставляют горящие следы, почему-то Донскому нравящиеся. Парень наклоняется над шеей и расцеловывает её, прикусывает ненадолго кожу, но и того хватает: скоро отметка засинеет, застывая отпечатком его любви. Девушка обвивает руками его шею, стоны и крики её льются в уши приятной до дрожи музыкой. Солнце касается её мокрого от пота и поцелуев лица, и Алёше она видится ангелом, неизменно блестящим в лучах августовского солнца. Парень, предчувствуя скорый конец, торопливо вдалбливается в податливое тело, тяжело и часто дыша куда-то в шею девушки, и наконец изливается, заполняет её собой всю. Они застывают, переживая свою кульминацию, и только после этого Донской выходит из любимой и падает с ней рядом, на светлую постель, немного загрязнившуюся серой вязкостью. - Всё в порядке, милая? - спрашивает Алексей, наблюдая обеспокоенно за женой, совершенно не движимой. - Да... да, всё шикарно, Лёш, - отвечает девушка, отмирая через пару секунд, и поворачивает к нему резко глаза. - А знаешь, к чёрту гата, - и Алексей даже не догадывается, чего ему ожидать от этой фразы, когда неожиданно девушка наваливается сверху и целует в раскрасневшуюся щеку. ...Утро они встретили без одежды. договор есть договор R, Лондон/Париж, флафф, драма, романтика, свободные отношения. Пьер и Уилл степенно идут вдоль холодильников, наполненных различными колбасами, сырами, сосисками и всем таким прочим. Пьер держит парня под руку, поглаживает незаметно пальцем кожу, слегка улыбаясь, вызывая ответную улыбку на уста Уилла. Он тихо посмеивается, указывая пальцем на плавленый сыр в синем пластике, Уилл смотрит и, бегло прочитывая название, выведенное курсивом, "London Eye", хлопает несильно по руке, по-доброму улыбаясь. - Лондонский Глаз? Серьёзно? - ласковым взглядом оглаживая милое лицо, говорит Темзенд, улыбаясь. Сенуа в ответ смеётся так, как только он умеет: тихо, но наполняя весь слух Уильяма, переливами так, звонко-звонко. - Ты уже с этого сыпешься? - и парень, не выдержав, тоже прыскает, и они вдвоём уже смеются, на весь полупустой магазин, не стесняясь наверняка слышащих их работников. - Уилл, слушай, - вытирая слёзы на глазах, успокаиваясь, говорит Пьер, придерживаясь за плечо Темзенда. - Покатай меня! - он со скоростью молнии запрыгивает в тележку, так быстро перебрасывает свои длинные стройные ноги через металлические прутья и плюхается на решетчатое дно лицом к водителю, что Уильям не успевает не то что ответить, а даже понять сказанное. - Катай! - приказывает Сенуа, указывая в повелительном жесте указательным пальцем на руки Темзенда, обхватывающие ручку. - Пьер! - Уилл успевает лишь только удивлённо крикнуть. - Хотя... ладно, всегда мечтал покатать тебя в тележке, - как-то заговорщицки улыбаясь, признаётся парень, наклонившись и налегая на ручку сильнее, решительно глядит вперёд, чуть сдвинув брови к переносице. - Да ты что-о-о-о-о-о! - фраза Пьера заканчивается продолжительным криком, когда Темзенд разгоняет тележку до скорости, наверное, километров двадцать в час, и Сенуа приходится обхватить бортики корзины. - Уи-ы-ы-ы-ил! - Пьер кричит во всю глотку, когда тележка несётся прямо на гору из коробок у входа в подсобное помещение, и Уилл с силой тянет на себя, пытаясь остановить её. - Чёрт, - Сенуа часто дышит, когда опасность столкнуться с железной дверью и разорвать картонные ящики минует: Темзенду удаётся остановить тележку на расстоянии двух шагов от горки. На пару минут воцаряется молчание, оба переводят дух, глубоко вдыхая и выдыхая морозный воздух "холодильникового" отдела магазина. Темзенд нарушает тишину, начиная сначала тихо, а потом громче смеяться над нелепостью ситуации. - Уилл, это было несмешно, знаешь ли, - обиженно фыркает Сенуа, скрещивая руки на груди, продолжая сидеть в тележке. Он насупливает тонкие светло-каштановые брови и поджимает губы, наблюдая за парнем. Он продолжает ржать, покраснев от смеха, одной рукой придерживая ручку тележки, а другой утирая выступившие на глазах слёзы. - Ну Уилл! Ну не смейся, а, ну не смешно ведь. - Я не могу, Пьер! - успевает крикнуть Темзенд и вновь заливается смехом, сгибается, отстранившись от тележки, придерживается руками за живот. - Ты в тележке, коробки, магазин, на часах шесть вечера, за окном сумерки... ситуация сюр, понимаешь? - успокаиваясь, оправдывается Уильям, подойдя к Пьеру, демонстративно отвернувшемуся от него и фыркающему. - И что? Вообще-то я испугался, чтоб ты знал, le cheval, - откликается Сенуа, прикрывая голубые глаза. - Ну прости, ладно, не обижайся, ну, - Темзенд подходит ближе, обвивает руками шею Пьера, наклоняется к его голове и невесомо целует в макушку. Услышав обидное прозвище, он непонимающе смотрит на парня, слегка уже млеющего в его руках. - А что сразу le cheval? - спрашивает он, массируя плечи Пьера. - А потому, что ржёшь, как конь, - отвечает Сенуа всё тем же обиженным тоном, старается не поддаваться на ласки, еле держится, когда Уилл наклоняется к его лицу и оставляет лёгкий поцелуй на правом виске. - А ты фыркаешь, как конь, - тихо говорит Уильям и тут же ойкает, когда ему прилетает по лбу. - За что? - взвывает он театрально, прикладывая руку ко лбу, переведя взгляд на слепящие светом лампы. - За то, - Пьер быстро перелетает через решётку тележки и идёт, специально громко стуча кроссовками по полу, вздёрнув нос кверху, скрестив руки на груди и поминутно фыркая. - Эй, Пьер! Куда ты? Мы же ничего не купили! - Уилл недоумённо смотрит на удаляющегося от него парня, оставшись один возле холодильников, с тележкой. Когда высокая стройная фигурка скрывается за поворотом, до Темзенда доходит, что кому-то хочется быть завоёванным сегодня, облизывает губы и, бросая тележку, бежит за своим королём драмы. - Я иду, Пьер! Почему сразу драмы? Просто за своим королём. Он находит парня на улице, возле одинокого фонаря, ледяным оранжевым светом обливающего пустынную дорогу. Сенуа обнимает себя руками, нещадно подхлёстываемый противным холодным ветром, а ведь Уилл говорил, что лёгкая куртка не помешает, нет, Сенуа ведь упёрся и так и не взял ничего, а теперь стоит, мёрзнет. - Пьер, - Уилл подходит к нему сзади, вплотную почти, снимает с себя чёрную кожанку и заботливо надевает на подрагивающие плечи, наклоняется над шеей, чуть видной между воротом куртки и светло-каштановым шёлком, втягивает сладкий аромат его кожи - ваниль, клубника и Chanel. - Прости меня, было несмешно, признаю, - он касается носом шеи, прикрыв глаза, водит чуть-чуть по ней, стараясь запомнить запах. Руками оглаживает предплечья, гладит ласково, а губами чуть не касается затылка, водит носом теперь вверх, к макушке. - Я и не обижался, - выдыхает Сенуа, успокаивая дыхание и согреваясь в объятиях куртки, пряного древесного аромата и Уильяма, послушно принимает ласку, чуть приподнимает голову, прикрыв голубые глаза. - Ты думаешь, я обижаюсь на такую фигню? - Нет, конечно нет, Пьер, мы оба знаем, - расшифровка их слов повисает в воздухе ограничивающей их от мира людей линией, становится границей их мира, в котором нет места другим. - Ты замёрз, Пьер, - шепчет Уильям куда-то повыше шеи, и Сенуа чувствует, как, наоборот, ему становится тепло. - Это ты замёрз, Уилл, - парень поворачивается к Темзенду, руками сразу обвивает шею, смотрит с несколько секунд в зелёные глаза и, прижимаясь всем телом к его, стараясь согреть своим жаром, целует в светло-розовые губы, держа в ладонях скулы Уилла. - Поедем домой? Я тебя согрею... - он шепчет с придыханием в губы, чуть их не касаясь вновь своими, не отнимая рук от лица парня. - Я согласен, едем, - отвечает Темзенд, почти пьяно улыбаясь, и Пьер тоже улыбается и тоже пьяно, а ведь они ни капли не взяли в рот... со вчера. Они усмехаются почти одновременно, подумав об этом в одно и то же время, тихо смеются, понимая это. - Пьер... - хочет что-то сказать Уилл, но чувствует на своих губах тонкий палец и покорно затыкается. - Не усложняй, мы ведь договорились, chérie, - тихо произносит Пьер, строго глядя в родную почти зелень, не выпуская из рук его лица. - Да, a bargain is a bargain, - Темзенд выдыхает, когда палец отстраняется, и касается в какой-то отчаянной печали к губам Пьера своими, прикусывает слегка нижнюю и сразу слизывает выступающую каплю крови в извинение. Договор есть договор, чёрт его побери. Устный, письменный - не всё ли равно? Он есть, и его разорвать невозможно, пока Пьер не захочет. Но, пока Сенуа позволяет касаться в пьяном и трезвом поцелуе к его рёбрам, оставлять засосы на шее и укусы на плече, слизывать кровь с губ, пока Пьер послушно садится перед ним на колени, пока он хочет его, Уильяма... Уильям будет ждать, а пока ему достаточно. повір у це. R, Ростов-на-Дону/Одесса, телефонный разговор, боль, драма, забота/поддержка, косвенное упоминание недавних политических событий. Лёше не впервой набирать номер. Звонки по России бесплатные, за рубеж - пятихатка, но он кидает, не задумываясь. Долгие гудки подливают масла в огонь тревоги, тихо разгорающийся в Лёшиных глазах. Он нервно перебирает в пальцах пружинистый провод, прикусывает губу до выступающей крови, в алый окрашивающей кожу, глаза часто заглядывают вправо, страхом искрящиеся, впервые, может быть, за долгое время. Он одну руку отнимает от советского типа трубки, ощупывает ею кобуру на поясе брюк, успокаивает себя хотя бы немного, выдыхает облегчённо. Трубка оживает, ухо Лёши улавливает скрежет из-за плохой связи, но это уже что-то, и Лёша хватается второй рукой за трубку, приближая её к уху как можно ближе. Ему хочется, чтобы звук лился прямо во внутреннее ухо, но, к сожалению, это невозможно по законам природы, и он терпеливо ждёт, ждёт, ждёт дорогой сердцу голос, жаждет услышать. - Лёша, Лёш.. я тут. Лёше хочется пальнуть в воздух от радости, но вовремя удерживает себя, да и Женя бы не одобрил, он лишь улыбается счастливо и шепчет с придыханием так: - Я теж тут, Жень. Женя выдыхает в трубку, и Лёша, как перед собой, видит в этом выдохе и на розовых губах улыбку, такую, какой он её помнит, тёплую, ласковую, а-ля "эх дурень", всегда почему-то так кажется. Лёша тихо смеётся в трубку, думая об этом, и Женя реагирует почти сразу. - Що смієшся? - Улыбку твою.. вспомнил. Лёша перестаёт, слушает частое дыхание на том конце провода, старается представить себе Женю, его короткие пепельно-русые волосы, чёлку, покрывающую один глаз, его тонкие розовые губы... ладно, их он уже вспомнил. - Как ты? - спрашивает Лёша, поняв, что Жене тяжело ответить, и замирает, с беспокойством ожидая ответа. Он вслушивается, перебои скрежетом вскрывают слух, и Лёша резко отдёргивает от себя трубку, встряхивает её, глядя с ненавистью. - Чёрт побери! - он думает, что проблема в сети из-за него, но что, если... - Нет... - Лёша понимает, что, кажется, он проведёт здесь всю ночь, пытаясь дозвониться, иначе беспокойство сожрёт его и не поперхнётся. - Чёрт, Женя... Лёше не впервой набирать номер. Очередная пятихатка летит в карман телефонистов, и Лёша в отчаянии прислоняет телефонную трубку к своему уху. Ловит малейшие звуки, пока что долгие, противные гудки, кусает в кровь губы, пальцами царапает кожу, вонзается, хоть и короткими, ногтями в ребро ладони и оставляет ими кровавые полумесяцы. - Женя, ответь, ну, - он прекрасно всё понимает, но призрачная надежда не оставляет, распарывая сердце. Он терпеливо ждёт, ждёт, ждёт, не собирается бросать трубку даже по прошествии часа и двадцати пятихаток, и ему плевать, что это деньги из казны, так ещё и украденные им же с Дареном. - Женя.. - тихо выдыхает он имя, когда в не счесть который раз Женя не отвечает, а трубка затыкается. Он стекает по стене рядом со столиком, благо длинный пружинистый провод позволяет, трубку продолжает держать возле уха, словно оттуда что-то вырвется в ответ на его волнение, бледностью залившее лицо. Он давно не чувствовал такого. Очень давно. Он сидит на холодном паркете, смотрит немигающим взглядом в дверь напротив, а перед глазами вместо двери этой уродской - Женина улыбка, эта его особенная, как будто только для него, улыбка, ласковая такая, лучистая, но грустная, да так, что при взгляде на неё самому больно становится. Он уверен, именно так Женя улыбался, когда что-то прервало звонок. Лёша верит, что это был не удар какого-нибудь града. - Лёш... чорт, Лёш, ти тут?! Трубка неожиданно оживает, голос Жени заполняет собой весь слух Лёши, когда он быстро поднимается и прижимает трубку к уху обеими дрожащими руками. Он чувствует влагу, собирающуюся в глазах кристалликами, но плевать, пока он слышит родной голос, ему плевать, блять. - Женя! Боже, я так испугался, - признаётся он откровенно, не боясь, в общем-то, осуждения, знает, Жене сейчас уж точно не до смеха. - Я теж, не хвилюйся, Лёш, зараз я в безпечнішому місці, - успокаивает Женя, голос его, ласковый, действительно утешает, и Лёша переводит дыхание. - Как ты? - просто спрашивает он, обычный вопрос в условиях... этих превращается в наиважнейший из всех придуманных. - Я гаразд, не турбуйся. Я в урядовій установі, знайшов тут стаціонарний, говорю по ньому, - отвечает Женя успокаивающим своим голосом, так, что Лёша верит без условий в его слова. - А ти як? - спрашивает Женя в свою очередь. - Да обо мне вообще не думай! Со мной всё в порядке, - торопливо отвечает Лёша, совсем не желая говорить о себе, волновать Женю лишь ещё больше, а он знает, что, скажи он правду, Женя бы очень обеспокоился, а ему сейчас лишние тревоги ни к чему. - Скажи, что это было? В прошлый раз? - тихим голосом спрашивает он, почти шепчет в трубку. - Та так, сніг був, адже ти знаєш, ну, - говорит Женя, шифруясь, и Лёша считывает слова, переводит их, и, кажется, ему воздуха становится мало, так, что он давится им в отчаянной попытке вдохнуть. - Леш? А, не хвилюйся, чуєш! Все скінчиться колись, і це все також, - неуверенно говорит Женя, совсем неуверенно, Лёша слышит в его словах и неуверенности отголоски боли и страха в Великую отечественную, выдыхает тяжело. - Женя, слышишь меня? - твёрдо, собрав дух в кулак, зовёт он. - Так, так, чую, Лёш, - отвечает Женя, отвлекаясь от чего-то. - Жень, всё кончится, я обещаю тебе, всё кончится, для всех всё кончится, - он поджимает губы, думая, говорить ли, нет, ведь это - определённо, последнее, что сейчас волнует Женю. Но всё-таки он решается и продолжает мелко, почти незаметно дрожащим голосом. - И мы.. увидимся? - он сам в этом жуть как не уверен, и чёрт, как ему хочется в это верить и убедить Женю. Женя недолго думает. Отчего-то его голос резко обретает уверенность, и он говорит негромко. - Да, ще побачимся, Лёша, ще побачимся. Лёша слышит спокойную веру в этом голосе, чувствует, что на губах Жени расцвела его мягкая, ласковая улыбка, и Лёше до дрожи хочется... испить хоть немного уверенности с его губ. - Чуєш, Лёш? Повір у це. Ще побачимся... - успокаивающе говорит Женя, звонок заканчивается, и голос, родной по вместе пережитому, исчезает, но на этот раз Лёша почти не тревожится. Рука с трубкой падает вдоль тела, он почему-то улыбается, опускает взгляд на свои пальцы с забившейся под ногти грязью вперемешку с кровью и улыбается. И тихий его голос, тихий и уверенный, прорезает резко наступившую тишину. - Ще побачимся, Женя, обещаю тебе. обещаю, Нарине R, Ростов-на-Дону/Нахичевань, Москва, Пятигорск, flashbacks, воспоминания, боль, утрата, скорбь, любовь, насилие, ненависть, драма. Прощание - это ведь не навсегда? Лёше отчаянно хочется в это верить. Она хватает его руку торопливо слабеющими пальцами, держит цепко, не отпускает. Лёша заглядывает в её глаза, смотрит с болью, кладёт на её руку свою, другую, не может отвести взгляда, да и не хочет. Люди жестоки. Он это понимает только сейчас, хотя, кажется, давно пора. Их приказание сделать Нахичевань-на-Дону частью города, воплощением которого является Лёша, доказало эту простую истину. Действительно, это ведь не им жить следующие годы с глубокой раной на сердце, кровоточащей до сих пор. Не им, когда всё относительно наладится, думать о тёмных кудрях, которые на палец наматывались подобно пружинке, о смугловатой коже, целовать которую любил Лёша жаркими летними ночами на Юге, о больших тёмных глазах, светлевших, когда их обладательница улыбалась. А как мило она морщила носик и ставила руки на пояс, когда злилась! Лёша терпеливо ожидает начала собрания, невесть зачем вообще проводимого. Он не особо общается с кем-то из своих сегодняшних коллег, кроме, разве что, Бештау. Вперив взгляд в стол, он не видит, однако ж, белой поверхности, вместо неё перед глазами её бледнеющее лицо и медленно закрывающиеся глаза. В пальцах Лёши её пальцы холодеют, вроде бы, так медленно, но так быстро, и Лёша захлёбывается воздухом, когда рыдания душат горло, а он не может им позволить вырваться на глазах людей. Слёзы всё-таки падают на всё медленней и медленней вздымающуюся грудь, и Лёша не может больше, закрыв рукой глаза, тихо плачет, впервые за своё существование окропляя щёки солью. - Лё... Лёш, - она говорит тихо-тихо, как будто шелест листвы, и коротко говорит, понимая, что каждый новый вдох может оказаться последним. - Лёш, слышишь. - зовёт сипло. - Да, да, Нар, милая, я тут, - сбивчивым шёпотом отвечает Лёша, наклоняясь к ней, взяв её кулак в свои ладони, целует белеющие костяшки пальцев. - Я умру, но, милый, пообещай, что.. - она кашляет, а вдалеке ручка надламывается на слове "Пролетарский". - Обещай, что останешься таким, как со мной, - заканчивает всё-таки фразу, тяжело дышит. - Обещаю, Нар, обещаю, милая, клятвенно клянусь, - шепчет Лёша, расцеловывая её ладони, неверяще глядя в её закатывающиеся глаза. - Лёш, я буду... буду следить из твоего сердца, я там, - она тыкает дрожащим пальцем в его грудь, и сразу рука падает обратно, бессильная, - там останусь навсегда, верь в это и почувствуешь меня, я рядом буду, - добавляет она торопливо, чувствуя, как слабеет с каждым написанным на жёлтой бумаге жестокой рукой словом всё сильнее. - Верю, охотно верю, - говорит Лёша, со слезами на глазах смотря на всё медленней и медленней поднимающуюся грудь. - Скажи что-нибудь ещё, пожалуйста. Прошу, - в отчаянии молит он, зажав её холодные пальцы в своих ладонях. - Лёша, - она говорит уже с трудом, через слово останавливается, чтобы перевести дыхание, боль несусветная сжимает горло когтями, не давая лишнего. - Я люблю тебя. Она резко застывает, грудь перестаёт вздыматься, изо рта больше не вырывается ни вздоха, глаза закрыты, а рука в тёплых Лёшиных ладонях контрастно холодная. - Я тоже люблю тебя, Нарине, - уже не стесняясь, брызгают слёзы, Лёша целует костяшку среднего пальца, глядя на закат своего солнца. Он поднимает голову, когда ухо ловит хлопок двери, смотрит на уверенной походкой проходящего по комнате Михаила. А ведь это он постоянно лишает его дорогих людей. XIX век. Александр отдаёт все лавры кубанским казакам, а не донским, и кажется, слухи такие ходили, что его надоумили. XX век. 1929 год. Нарине умирает, когда её город присоединяют к Ростову под названием Пролетарского района. Михаил уже вернулся к столичному статусу. XXI век. Михаил как будто повторно сходит с ума, начиная безумные военные действия, отрезая его от украинского друга. Михаил - корень всех бед. - Михаил Юрьевич, выйдем? - говорит он, резко поднявшись со стула, положив кулаки в карманы. Московский смотрит на него недоумённо и натыкается на совсем недобрый взгляд горящих ненавистью зелёных глаз. - Хорошо, если это по делу, - пожав плечами, отвечает мужчина, намеренно отведя глаза, встаёт из-за стола и обращается к остальным. - Простите нас, собрание скоро начнётся, а пока мы решим некий рабочий вопрос. Идёмте, Алексей, - добавил он, галантно открыв дверь перед Лёшей и тем сильнее распалив огонь ярости внутри Донского. Как только дверь за Михаилом захлопывается, Лёша обхватывает рукой мускулистую его шею и пригвождает к стене рядом, ставит колено чуть ниже его паха. Он всё сильнее и сильнее сжимает шею, скрипя зубами от напряжения, не обращая внимания на хрипение и уж точно не думая о последствиях. - Я тебя... - он вонзает острый, хоть и короткий, ноготь в кожу Московского, пропарывая саднящую царапину, - покрошу когда-нибудь на кусочки. Ты почувствуешь такую боль, оо, я тебе гарантирую, что это будет огонь, - он безумно смеётся, поняв свой невероятный каламбур, глядя на краснеющего Михаила в своих руках, простёршего руки к рукам Донского, пытаясь разжать их. - Я так хочу, чтобы ты испытал хоть толику того, что испытал я, это моё желание на Новый год и на все дни рождения, - шепчет он, благо никого в коридорах нет, везде собрания проходят. - О... чём... ты... - хрипяще произносит Московский, глядя ужасно испуганными голубыми глазами в зелёные, полыхающие яростью и ненавистью. - А ты подумай, может, вспомнишь чего, - отвечает Лёша и, помолчав несколько секунд, всё-таки не удерживается, говорит. - Нарине, помнишь? Нарине, девушка, которую ты убил? Нет, память подводит? Ах да, ты ж ведь ничего не помнишь с прошлого века, как я мог упустить сей факт, - говорит издевательски, ни на мгновение не отрывая взгляд от в ужасе расширенных глаз. - Так вот, рассказываю, ублюдок, что ты сделал: ты убил её одним лишь приказом, о включении Нахичевани в Ростов под названием Пролетарского района, вот что ты сделал, - он сжимает крепче, ощущая, как слёзы душат, не давая сделать вдох, старается перенаправить вновь поднявшиеся чувства в ярость. - Михаил Юрьевич, Алексей... что здесь происходит?! - дверь открывается слишком быстро, Лёша не успевает среагировать, и его ловят донельзя удивлённым взглядом серые глаза Романова. - Скажите ему, что это не конец, и ему ещё от меня воздастся, - бросает Донской, выпуская шею Московского из рук, уходит торопливо, убрав руки в карманы, правильно рассудив, что делать ему на собрании нечего. Он ещё отомстит, обязательно. Он обещал своей Nar остаться таким, каким его запомнила она, но, о чёрт, это не представляется возможным, пока её убийца спокойно и счастливо живёт, не получив по своим заслугам сполна. Он идёт по коридору, пинает кем-то брошенный бумажный стаканчик из-под кофе и останавливается, подняв взгляд, смотрит удивлённо вперёд, на пепельное видение, неожиданно возникшее перед глазами. Он взглядом очерчивает его контуры: кудри, стройное тело, большие горячие глаза, неверяще смотрит, не в силах отвести взгляд. - Nar..? - Лёш, я говорила, что буду следить, - отвечает видение, как будто говорит не оно, а что-то в сердце Лёши, так он чувствует. Он сглатывает, слыша родной голос. - И мне не нравится то, что сейчас было, совсем не нравится, - прицокивает языком, смотрит сердито в застывшие от шока зелёные глаза. - Нар, я.. я не успокоюсь, пока он.. - силится что-то ответить Лёша, но язык совсем не слушается, лениво переворачиваясь, а в горле вдруг стало сухо, будто наждачкой натёрли до того, что больно говорить. - Лёша, - перебивает его видение, резко приближаясь, кладёт свои призрачные руки на его плечи, устанавливает с его глазами зрительный контакт. - Милый, ты обещал. Не озлобиться, быть таким же. И что же я вижу? Лёш, прошу тебя, успокойся и рассуди здраво. Что ты можешь предъявить Михаилу? Он был безумен, сейчас так вообще всё забыл, а в девятнадцатом веке мог быть вообще не он, - выдыхает тяжело, опустив кудрявую голову, и вновь поднимает её. - Тебе стоит бороться не за своё прошлое со мной, а за своё будущее с другом. Уясни это наконец и прощай, Лёша. Видение улыбается, ярко, лучисто, как только Нарине могла улыбаться, и исчезает, расплывается в волнах воздуха от открывающейся двери позади. - Что?.. - Лёша глядит на место, где оно витало, непонимающим взглядом, когда на его плечо ложится рука, отчего он вздрагивает. - Друг, пойдём, твоё присутствие нужно. Михаил хочет узнать об округе, да и мне там.. одиноко, - говорит что-то Гоша, стараясь убедить его пойти с ним. А перед глазами Лёши вновь рисуется видение и проигрывается странный, до боли странный разговор. Он старается, правда, старается вникнуть в произошедшее, запоминает её слова, запечатывает в рамку и вешает в центре сердца, но уяснить их смысл не может, как ни просите. - Лёш? - Гоша слегка стискивает его плечо, обеспокоенно всматриваясь в лицо друга. Лёша переводит взгляд на него, стряхивает с себя его руку и, так и ничего не произнеся, молча, не вынимая рук из карманов, идёт назад. - Эй, меня подожди! - Гоша с радостной улыбкой устремляется за ним, стараясь догнать. А на губах Нарине цветёт улыбка. Её милый сделал правильный выбор.