города

оглянись вокруг R, Иваново, Тула, Тамбов, мотивация, флафф, юмор, психология. Город невест и холостая. Смешно. Смеёмся. А вот Оксане совсем не смешно. Вот уже четыреста лет, как Иваново зовут городом невест, а его воплощение так и не вышло замуж. Это проблема, ребят, и нешуточная. Оксана сосредоточенно смотрит в экран компьютера, громко щёлкают кнопки клавиатуры - больше из-за звонких ударов длинных красных ногтей, под цвет губ, нижняя губа слегка прикушена, из ранки течёт кровь, обагряя нежную кожу, брови нахмурены, голубые глаза слегка потемнели от напряжения. Её длинные золотистые кудри рассыпались по плечам, чуть блестя от лака на электрическом свету. - Михаил Юрьевич просил в шесть, значит, нужно скорее доделать, и когда уже Упаева принесёт доки, а?! - лицо девушки чуть красное от напряжения, брови хмурятся ещё сильнее, губы поджаты. Михаил Юрьевич и - на худой конец - Александр Петрович – последняя её надежда на долгожданное обретение статуса супруги. Ну, это во втором случае. В первом она согласна стать женой, только лишь бы выйти замуж, и плевать, как её будут звать. Ну, это она так считает, вы же поняли, да? Последние столетия она беспокоится о своём замужестве, непременно грезя о высоком, несомненно, прекрасном, разумеется, мускулистом парне (под стать ей, конечно же), который властно повернёт к себе её лицо, поддев её подбородок пальцами, и страстно поцелует в призывно раскрытые губы... Так, что-то она чересчур. - Алёна! - она громко кричит, переводя взгляд на полупрозрачную стеклянную дверь. - Упаева! - Что ты кричишь так, а? На весь Москва-сити слышно, ну, - стирая пот со лба, отвечает высокая девушка с собранными в высокий хвост тёмно-каштановыми волосами, входя в кабинет. Она бросает документы на стол и падает в близстоящее кресло, растягивает ноги, громко выдыхая в блаженстве, и упирается расслабленным взглядом в потолок. - Чёрт, как у тебя... - она вдыхает поглубже прохладный воздух, волнами раздающийся от кондиционера, тихо гудящего на стене чуть позади Оксаны. - Хорошо. Уводова не отвечает, молчит, хмуря бровки ещё больше, просматривает принесённую папку с большим вниманием, перелистывает страницы по временам смоченным в слюне пальцем, и выглядит она при этом донельзя сосредоточенной. Алёна смотрит на неё с усмешкой, в которой всё-таки поглядывает жалость. Она наклоняется к коллеге и кладёт свою горячую руку на прохладную Оксанину, пока та вновь не перевернула страницы. Уводова с удивлением смотрит на неё, взгляд меняется с удивлённого на сердитый, и она хочет отдёрнуть руку, но Упаева переплетает их пальцы и сильно сжимает, почти до боли, не давая Уводовой высвободить конечность. - Что ты творишь? - шипит Оксана, усиленно дёргая рукой и поминутно посматривая на дверь кабинета. - Если хочешь похвалы, то скажу: молодец, ты хорошо заполнила документы, а теперь с глаз долой, пожалуйста, - говорит она сквозь зубы, вонзившись своим острым от злости взглядом в Алёнины глаза. - Окси, вот послушай просто, послушай меня, окей? Я тебе важное сказать хочу, вообще-то, на правах девушки, которая любит и любима, - игнорирует все вопросы коллеги Упаева. - И что же ты такого можешь мне поведать, м? - хмыкает Уводова, успокаиваясь, незаметно вздрогнув при упоминании темы любви и отношений, столь её интересующих, сколь и ранящих нежное девичье сердце, до сих пор не обрётшее руки, которая его взяла бы и соединила с другим. - Окс, вот ты хорошая ведь девушка была, - Алёна непонятно зачем приостанавливается и продолжает, как ни в чём не бывало. - Была, есть и будет. Но ведёшь себя ты совсем не хорошо. Просто понаблюдай за собой, хоть сейчас. За своими манерами, как ты обращаешься к другим и так далее. И, может, в этом ты найдёшь свой ответ на вопрос, почему Оксана четыреста лет невеста, - Алёна резко отпускает ставшие горячими пальцы, мягко улыбается и, поднявшись с места, проходит к двери. Уводова сидит, с недоумением уставившись в одну точку, напряжённо размышляя, судя по морщинке, пролёгшей во лбе. - Подумай и оглянись вокруг. Пока, Окс, - Алёну полускрывает дверь, закрываясь с негромким хлопком. - Нашла кого слушать, - фыркает Уводова через пару минут и возвращается к работе, однако одни слова Упаевой всё-таки врезаются в память подобно мечу Артура, так же не вырываемые. - Оглянуться вокруг, оглянуться вокруг... - повторяет она, как какую-то зороастрийскую мантру не переставая, зачем-то вколачивая в мозг с особым рвением. Идя на кухню на обед, она повторяет их, глядя с лучезарной улыбкой на проходящих мимо коллег и кидая краткое "Здрасте", почти смущённое. Дойдя до комнаты, она на автомате готовит кофе и берёт пончик из автомата - так легче, да и времени на приготовление дома у неё не было. Она садится за круглый столик у стены, кладёт перед собой кружку с дымящимся напитком и розовый пончик, посыпанный марципаном. - Оксана, привет! - напротив неё плюхается улыбчивый парень с короткими тёмно-бежевыми волосами, цвета стога сена. Его большие карие глаза сразу устремились в её, а на розоватых губах рассыпается осмелевшая улыбка. - Как дела? - он смотрит, чуть краснея от смущения. Оксана начинает понимать, что к чему в маленькой речи Алёны. Она на время решает взглянуть на жизнь более реально, улыбается ярко слегка удивлённому Борьке Цнову, что уже который год старается привлечь её внимание, и отвечает приветливо, смущённо зная, что повергает юношу в ещё больший шок: - Всё хорошо, Борь. Рада, что ты интересуешься. А как твои? Цнов смотрит с минуту удивлённо, а потом начинает торопливо что-то рассказывать, быстро перескакивая с события на событие, желая в красках описать, лишь бы Оксана не отвлеклась, лишь бы слушала его. И Уводова с грустью это понимает, но улыбка её лучезарнее всех бывших, затмевает печаль, и она смотрит на Борю, устроив голову на ладони, смотрит искренне заинтересованным взглядом. А ведь Цнов действительно неплохой парень, ребят... не утешение - веру R, Ростов-на-Дону/Одесса, поцелуи, флафф, воспоминания, прошлое, намёки на политическую ситуацию, здоровые отношения. Женя касается щедро румянцем политой Лёшиной щеки, очерчивает пальцем скулу, стекает к губам, накрывает пальцем верхнюю и затихает, когда Лёша громко вздыхает. Женя отдёргивает руку, Донской чуть ворочается, стараясь натянуть одеяло, и скоро успокаивается. Женя с улыбкой смотрит на него, нежными поглаживаниями идёт по груди, ненароком задевая чувствительные волоски, поднимает взгляд на лицо. Первое, что Женя запомнил, - Лёша улыбается во сне. Ласково так, иногда приоткрывая рот и показывая острые белые зубки, иногда как будто натянуто. По временам он тихо смеётся, переговаривается с кем-то. И часто - зовёт Женю. Надрывно так, что сердце ухает в ноги, а горло будто сжимают кольцами. Жене никак к этому не привыкнуть. - Да, да.. да, сдал, агам, - бормочет что-то Лёша явно раздражённо, отчего на пару мгновений с его лица слетает улыбка. Женя тихо посмеивается, не отнимая ладони от него. Вот и доказательство. - Опять? Я же всё сдал... ну разрешите, Михаил... - конец фразы исчезает, но и без этого всё понятно. Женя поджимает губы, приостановившись, гладит рёбра, определяя контуры костей, смотрит с грустью. - Лёша... - шепчет зачем-то Женя, хотя и знает, что никто ему не откликнется. Шёпот отдаётся от стен коротким отзвуком. Шелестят занавески, раздуваемые на мгновение сквозняком из открытой форточки, ветер чуть трогает мокрые пятки. Лунный свет мутно обливает комнату сквозь золотисто-белые занавески. В спальне тихо совсем, слышно только стрёкот чей-то да кваканье лягушек с соседнего пруда. Да дыхание размеренное Лёши и хриплое сипение. Женя не может уснуть, как ни пытается, смотрит на Лёшу, будто наглядеться не может, а в голове - не то пустота, не то бедлам. И он не может решить, что из этого хуже. Жизнь изрядно потрепала всех и не обошла никого, включая и их. Двадцатый век остался коричнево-красными шрамами на теле и пышущими алым, до сих пор кровоточащими ранами на сердце. Революция, войны, развал государства - всё оставило свой отпечаток, и каждое как можно жёстче пороло, стараясь запечатлеться не столько надолго, но - навсегда. Жене иногда кажется, что их с Лёшей жизнь уже насквозь пропахла порохом, оружейной смазкой и многократно причинённой болью. А ещё - скорбью, гневом, предательством... Женя часто задаёт себе (или кому-то там, наверху, высокопарно зовущим себя Господом) вопросы: почему именно так? Почему именно их? Каким образом всё это свершилось? Он, естественно, не получает ответов. Потому что не имеет их в сердце, а в Господа вера.. иссякла, и уже давно. Поэтому, наверное, он так сблизился с Лёшей. Может, их дружба была всё-таки написана в Книге Судеб? Хотя таковой не найтись ни в одной библиотеке мира. Женя усмехается тихо, когда думает о том, что, как в самых лучших (нет) любовных романах, он нашёл утешение в Лёше, а Лёша - в нём. Для людей это так и выглядит, наверное, ведь они привыкли жить глупыми "долго и счастливо" и моральными принципами, уже давно не работающими в современных реалиях. Женя замирает, находя подходящую формулу их отношений, пока пальцы неторопливо ласкают сильный живот. Он нашёл в Лёше отнюдь не утешение. Он нашёл в нём веру. - Жень... - Дунайский вздрагивает, сразу переводит встревоженный взгляд на Лёшу. Донской двигает мускулистой рукой, обхватывает его тонкую, что гладит Лёшин живот, подносит к своему носу и тихо вдыхает аромат кожи. Женя смущённо краснеет, как в первый раз, благо темнота, хотя уже разбавляющаяся багряно-красными лучами восходящего солнца, скрывает краску. - Жень, Жень.. - он торопливо зовёт, не раскрывая глаз, прижимает Женину руку к месту, под которым учащённо бьётся Лёшино сердце, губы его искажаются в волнении. - Да, Лёш, я тут, - Женя шепчет, чуть наклонясь к лицу, ласково улыбается, оглаживая пальцем другой руки лоб, убирает длинную тёмную прядь с него, уже слегка прилипшую к поту. - Жень, слышишь, всегда.. всегда будь тут, - Лёша переводит дыхание, облизывает пересохшие губы, чуть причмокивая. Женя чувствует под своим пальцем выступившую на лбу испарину и с тревогой смотрит, обхватывает свободной рукой другую, лежащую на груди Донского, стараясь успокоить его. - Пожалуйста, Жень... не уходи. Дунайский забывает, как дышать, он бледнеет от волнения, голубые глаза чуть ширятся. И ведь Лёше во сне никак не втолкуешь, что Жене через - он бросает мимолётный взгляд на часы над кроватью - пять часов уже лететь обратно, чтобы Дмитрий не успел заметить исчезновение Дунайского. Жене ведь тоже не хочется возвращаться. Ему бы прижаться к этой груди, устроиться поуютнее в изгиб шеи и слушать восторженного Лёшу, шепчущего слова любви на ушко и оглаживающего стройное тело. А не вот это вот всё. Он решает промолчать, лишь гладит ладонью лицо Лёши, придерживает за подбородок, глядя на закрытые глаза, наклоняется к нему, целует в носик, совсем обычный чмок, вспоминает, как он мечтает делать это, когда Лёша не рядом. Лёша успокаивается, дышит умеренней. - Спи, Лёш, спи... - Женя ещё с несколько минут сидит так. Он встаёт с постели, проходит к двери, останавливается возле половины кровати, на которой спит Лёша, поднимает его рубашку и надевает, облачаясь в его запах, втягивает аромат носом, стараясь запомнить и унести в мыслях с собой. Только сейчас он замечает, что за окном уже на краешек выглядывает солнце, и небо чуть светлеет. Усмехнувшись, он идёт к стулу, на котором лежат в ужасном беспорядке брюки Лёши и его, Женины, джинсы и футболка. Он достаёт пачку сигарет из правого кармана своих и зажигалку из левого - Лёши, выходит на балкон и, закрывая дверь, встаёт напротив окна. Женя смотрит в сероватый туман, в котором горят оранжевые огоньки фонарей, вынимает из пачки одну, зажигает кончик и, поднеся ко рту, убирает зажигалку на подоконник. Он не сводит отсутствующего взгляда с окна, обнимает себя руками, затягивается и выдыхает приторно-тошнотворный дым. Он усмехается, теперь только понимая, чем на самом деле пахнет Лёшина рубашка - табаком и тихим мужеством. - Жень... Дунайский оборачивается, не успев даже сделать вторую затяжку, с удивлением смотрит на сонно продирающего глаза Лёшу и торопливо прижимает сигарету к подоконнику, туша её. - А что ты делаешь? - спрашивает Донской, становясь напротив Евгения, непонимающе смотрит в голубые глаза. Он принюхивается, различает запах сигаретного дыма и морщится, случайно замечая прижатую к подоконнику сигаретку, до сих пор ещё тлеющую. - Чёрт, ты что, курил? - Да так... - Женя чуть краснеет, понимая, что спалили, как школьника. - Всё в порядке ведь? - Лёша заключает его в объятия и ласково спрашивает, поглаживает пепельно-русые волосы, запустив длинные пальцы в светлые пряди. - Ты ведь куришь, когда волнуешься, - оправдывающимся тоном поясняет Лёша, прижимая к себе родное тело. - Не волнуйся, всё хорошо, - тяжело вздохнув, отвечает Женя, обхватывая голую мускулистую спину руками. - Просто ты говорил во сне... - И что же? - Лёша вдыхает аромат волос Жени, старается запомнить, ведь следующее свидание неизвестно когда. - Ты просил меня остаться, - тихо, приглушённо говорит Женя, сжимаясь в комочек в сильных руках, устраивает голову на правом Лёшином плече. - И я вспомнил, что.. - Тшш, не говори этого, пожалуйста, - прерывает его Лёша, не позволяя противным словам сорваться с языка, обесчестив их тихий разговор. - Женечка, я обещаю тебе, мы выберемся из этого и будем видеться так часто, как захочется, - он водит носом среди пепельно-русых прядей, лучезарно улыбаясь. - Даже, может, надоест, - он усмехается в Женину макушку. - Ты мне никогда не надоешь, так и знай, - возмущённо шепчет Женя, опаляя горячим, контрастно горячим в холоде балкона дыханием кожу плеча Лёши. - Главное - мы будем вместе, и я тебе это обещаю... - Лёша только сейчас замечает, что надето на Жене, и чуть удивлённо смотрит в глаза, отстраняясь. - Это моя? - Да, - Женя слегка краснеет, совсем слегка. - А что? Снять? - спрашивает смущённо, тихо, вперяя взгляд в пол. - Нет, нет, тебе.. тебе очень идёт, - улыбаясь, поспешно разубеждает Лёша, и ведь Жене действительно Лёшина рубашка идёт. Лёша сглатывает, представив на минуту, как Женя встречает его дома в этой рубашке, провожает на кухню поужинать, а Лёше не терпится избавить его от рубашки и получить более полезный ужин. - Ты всегда такой красивый... как бы я хотел видеть тебя каждый день, - он выдыхает, зарываясь носом в волны Жениных волос, рукой обняв его талию. - Я теж, Лёш, я теж... - отвечает Дунайский, поглаживая шрамы на спине, очерчивает тёмно-коричневые края ран, вызывая почти фантомную боль. Солнце выходит из-за горизонта на самую малость, но этого достаточно, чтобы облить маленький участок неба над собой и две бесконечно влюблённые фигурки тёплым рассветным светом. любят любовь R, Париж/Петербург, романтика, флафф, намёки на секс. Пьер любит Сашу. Любит рассматривать бледную, будто из хрупкого фарфора, кожу. Любит прикасаться к ней своей, покрывать нежными поцелуями, мягко кусать её в момент пика. Любит проводить по ней пальцами, вырисовывая никому не понятные узоры. Любит, неожиданно беря в ладони милое лицо, целовать, языком проходясь по зубам. Любит запускать пальцы в волосы, ерошить укладку, портя её и получая потом возмущённый взгляд серых туманов - столь сильно им любимых - и ладонью по плечу. Любит, когда Саша от его действий краснеет, как мак, и плевать, от смущения ли, от гнева, - краска ему идёт до боли. Любит срывать судорожный стон с его губ, в порыве страсти прикусывая нижнюю. Любит брать его руки в свои в холодные зимние вечера в Париже и греть, пока серые глаза с искренним восхищением смотрят, как блестит в лучах луны гладь Сены. Любит хватать его руку и утягивать за собой на американские горки в Диснейленде, пока Саша высказывает аргументы в пользу своего нет, а потом получать от него и смеяться по-доброму. Любит блеск в его глазах, загорающийся при виде чего-то необычного. Он любит его любить. Небо в белых кудрях, смотрит сверху вниз с доброй солнечной улыбкой, лучами посылаемой. Зелень листвы словно скрывает их от мира в своей тени, обволакивая их интимной прохладой. Мир вокруг них сузился до них двоих, и это - прекрасно, чёрт побери. Пьер приобнимает руками за плечи, сминая чёрную ткань пиджака, Саша льнёт к нему, кладёт голову на левое плечо Сенуа, укладывается в изгиб его шеи и прикрывает глаза. Рука Пьера перетекает на Сашину талию, поглаживает слегка перед тем, как обхватить её, целует легонько в тёмный шёлк и втягивает их сладкий запах, наслаждаясь безмерно. Саша принимает ласку, целует щёку, чуть краснеющую под его губами, улыбается, ощущая жар на щеках француза кожей. - Ты смутился, - констатирует он очевидный факт, прыская. - Что?! Нет, тебе кажется! - возражает Сенуа, краснея лишь ещё больше. Он касается своей правой щеки свободной рукой и обнаруживает, как она горит, просто пламенея, хотя они в прохладной тени. - Чёрт, нет, я не смущён, - упрямо повторяет он, не желая мириться с несомненным обстоятельством. - Ну Пье-ер, ну не отнекивайся, ну, признай же, - Саша отстраняется, со смеющейся улыбкой осматривает щёки любимого, касается пальцем одной, лишь распаляя жар кожи. - Ты такой милый, когда смущаешься, - Романов чуть ухмыляется и запечатлевает короткий поцелуй на щеке. А Пьер лишь ещё сильнее краснеет, хотя уже некуда краснеть, смотрит с любовью в свои любимые серые туманы и целует тонкую ухоженную руку Саши, лишь бы скрыть смущение. Прикасается совсем ненавязчиво, лишь губами касается костяшек на пару кратких секунд, но кожа ещё долго горит, жаркая под фантомным поцелуем. И Саша вместе с ней. Саша Пьера любит. Любит его изящные тёмные кудри, их аромат - французские духи и корица - с ног сшибает, когда Саша его слышит: так и хочется раздеться и глубже проставить вопрос эстетики. Любит его голубые глаза - глаза, как небо, ясные, лучащиеся счастьем. Любит смотреть, как сам Саша отражается в них. Любит, когда они темнеют - от возбуждения или от ярости... о-о-о, Пьер в гневе опасен, но чёрт, как прекрасен. Не так. Прекрасен, как чёрт. Он любит в нём его нежность и заботу, которая проявляется в каждом его действии - и когда они просто общаются, и он спрашивает, озираясь по сторонам в прохладном лесу: "Не холодно?" и самовольно накидывает на еле заметно дрожащие плечи Саши свой пиджак; и когда Саша, обжёгшись, чуть вскрикивает, и Пьер в следующую же секунду прибегает с аптечкой и помогает, ласково касаясь его лица, перплетая их пальцы в попытке успокоить; и когда Пьер, наклонясь к шее Саши, кусает в порыве страсти и сразу зализывает, входя в Романова совсем ненадолго и ненамного, шепчет на ухо: "Всё в порядке, mon amour?". Он любит его любовь. - Саш... - Пьер неожиданно резко прикасается губами к его затылку, слегка засасывает кожу, и Саша испуганно смотрит по сторонам, стремительно краснея. - Пьер, diable! - громко шепчет Романов, бегающими глазами осматривая окружающую тень. Люди, могущие их заметить, обнаружены не были, и всё-таки он волнуется, как бы их не увидели, не спалили, подобно целующимся в курилке мальчишкам, волнуется... до сих пор. - Пьер, ну хватит, ладно! Я не буду больше тебя смущать, ей-богу! - Обещаешь, mon chéri? - ухмыляется Сенуа и вновь припадает к Саше, на этот раз к его нежной шейке, столь любимой французом, что вся она синеет от засосов. - Ммм, - мычит Саша, еле сдерживая желание сесть на колени Пьера и, нагло проникнув руками под его рубашку, целовать до сих пор горячее лицо. - Пьер, ну прекрати... милый, пожалуйста... - он пытается сопротивляться словесно, в то время как с губ его срывается стон, а шея чуть откидывается назад, позволяя Пьеру в который раз зацеловать бледную кожу. - Мммм, какой же ты всё-таки... сладкий. Обожаю тебя целовать, - растягивая губы в донельзя довольной улыбке, говорит Сенуа, неожиданно отстраняясь, наблюдает за реакцией Саши. - Мхм.. что? - Романов, прикрыв на время глаза, открывает их и раздражённо смотрит на него. - Какого чёрта, Пьер? - Александр скрещивает руки на груди и чуть отодвигается от любимого, вздёргивает прелестный носик, показательно обиженно-надменный приняв вид. - Mon amour, ты же знаешь, со мной такие штуки не пройдут, - он мягко улыбается, кладёт руки на плечи, выжидает слегка, пытаясь догадаться, скинет ли его руки Романов или нет, и, когда он этого не делает, позволяя ладоням покоиться на его плечах, он аккуратно разминает их. - Не обижайся, mon bonheur. Но сегодня вечером мы наверстаем упущенное, уж поверь мне, - приблизившись к уху Саши, мигом заалевшему под его дыханием, шепчет Пьер. - Не сомневаюсь, любимый, - так же тихо отвечает Саша, чуть изогнув губы в смущённой улыбке, слегка краснея. Тень сохраняет их тихие взгляды и глупые влюблённые улыбки, их пальцы переплелись, как и их чувства, наполняющие самый воздух в тиши парка. И ничего... им совсем ничего не надо. Только бы чувствовать друг друга, касаться друг друга, целовать друг друга. Только бы смотреть друг другу в глаза и читать внутренний мир. Они любят не просто друг друга. Они любят свою любовь. им хорошо NC-17, Москва/Казань, романтика, пвп, поза 69, куннилингус, сквирт. Камалии странно желать чьей-то любви. Это ведь Камалия, женщина-огонь, сжигающая всех, кто только посмеет протянуть к ней руку. Но сейчас она лежит на сильной мужской груди, обернув руки вокруг торса, прижимается правой щекой. Её тёмно-каштановые волосы рассыпались по мускулистому телу, щекоча его, а карие глаза закрыты в тихой неге. На розовых губах застыла ласковая улыбка, а тело сохранило красные отметины засосов и мокрые отпечатки чужих губ. - Миш... - М? Михаил смотрит на неё слегка сверху вниз, упираясь взглядом в тёмную макушку, улыбается мягко и удовлетворённо, касается её лица, проводит пальцем по скуле, стекает к шее, а потом - и к ключицам. Норовит залезть под одеяло, коснуться девичьей груди, но Камалия почему-то не позволяет, хлопая легонько по наглой ладони, отчего Московский, ойкая, отдёргивает руку и больше не предпринимает попыток пробраться под ткань. Он кладёт руки на тонкие плечи, разминает их, хотя они и не болят особо, и всё же массаж действует благотворно на Камалию: она облегчённо вздыхает, чуть наклоняя голову вниз. - Миш, Миш... - Что? Говори же, милая. - Мм... сделай мне... язык. Михаил озадаченно смотрит на девушку, снимает руки с её плеч. Зилант оборачивается, заглядывает в голубые глаза с явным недоумением, облизывает сухие губы, отчего Московский почти мигом возбуждается, тут же зеркаля её движение. Член ощутимо встал, упирается в одеяло, и Московскому чуть больно. Он вздыхает, опуская на пару секунд взгляд. - Что это? Камалия кокетливо улыбается, приближается к нему, чуть сдёргивая с себя одеяло, своей обнажённой грудью касается его и шепчет прямо в красные от поцелуев его губы, горячо так, с придыханием: - Отлижи мне. Там. Московский готов признать: он чуть не кончил только от этого до потеющих ладоней соблазняющего шёпота. Он сглатывает, выдерживая её полный желания взгляд тёмных глаз, которые слегка заволокло дымкой возбуждения. - Будь послушным мальчиком, Мишенька. Иначе не получишь своего в ответ. А Камалия продолжает соблазнять, нарочно медленно стаскивая с себя одеяло, по дециметру обнажая грудь и мокрое тело. Михаил смотрит на неё заворожённо, еле успевает глотнуть воздуха, предэякулят уже намочил то место ткани, под которым, предположительно, стоит его член, возбуждённый донельзя. - Ну же... Девушка, наконец-то полностью нагая, ложится на спину напротив него, чуть приподнимает длинные стройные ноги, торопливо разводя их, позволяет обозреть её лоно, сочащееся смазкой, и судорожно сжимающийся вход. Её лобок аккуратно выбрит, ни волосинки, и это - чуть не выбивает из Михаила стона, хотя он и привык к её восхитительной чистоплотности. Он готов взвыть от обуявшего его желания, ощущая членом сквозь плотную ткань тепло девичьего тела и невозможность это тепло получить. Он откидывает голову назад, прикрыв глаза, но цепкие женские пальцы хватают его за подбородок и насильно возвращают его внимание к своему прелестному лицу, заставляя смотреть только на себя. - На меня смотри. Только на меня. Ясно? Михаил лишь может кивнуть головой: в горле ощутимо пересохло. Но Зилант этим удовлетворяется, улыбается, довольная, и вновь ложится на спину, на его ноги, спрятанные под одеялом, призывно раскидывает ноги в стороны. Московский принимает более удобное положение: выскальзывает из-под одеяла, встаёт на четвереньки и наклоняется к лону, так, что его золотистые волосы падают на лобок, будоража сознание Камалии. - Давай, Миша! Она откидывает голову, и её тёмные волосы льются прямо на постель, пока руки, согнутые в локтях, держат тело, слегка дрожащее в предвкушении. Михаил не хочет больше заставлять её ждать, послушно лижет языком чистейшую кожу, изредка проникает во влажное лоно, с наслаждением глотает её вкус. Камалия срывается на крик, громко стонет, совсем не сдерживаясь, сжимает его голову ногами, пальцы рук запускает в золотистый шёлк, желая управлять процессом. Он слушается, всё чаще и чаще язык касается разгорячённых стенок влагалища, скоро он откровенно трахает её языком, а она громко кричит и стонет, сжав в пальцах золото волос, нажимая на голову. - Чёрт, Миша! Московский по этому зову понимает: она на пике. Резко по носу бьёт бело-водянистая струя, и Михаил торопливо отстраняется, в шоке взирая на то, как из Зилант фонтаном колотит воздух загадочная жидкость. Он находит полотенце в прикроватной тумбочке, стирает её со своих губ, рта и лица, бросает на пол и, оборачиваясь, смотрит на Камалию. Она лежит, распластавшись по постели, из её лона течёт смазка, её тело мокро и влажно, красивое лицо заливает румянец, а глаза прикрыты. - Ками? - Что... Московский, хитровато улыбаясь, подползает к ней, стоит над ней на четвереньках, но отнюдь не правильно, а с точностью до наоборот, так, что его член утыкается концом в её нос. Он наклоняется к ней и продолжает трахать её языком, чуть улыбаясь. Он сдавленно стонет, когда девичьи губы касаются болящего от возбуждения члена. Камалия, улыбаясь, лижет головку, кружит по периметру, спускается вниз, целуя и облизывая ствол, помогает руками, когда рот устаёт, массирует нежные яички и выбивает из Московского громкий крик, заглатывая наконец член полностью. Умело сосёт, доводя ствол себе до гланд, прерывается только на тихие стоны и вздохи, когда Михаил лижет внутренность лона. - Ммммм... Миш... - Ками... чёрт. Зилант закрывает глаза перед тем, как на её грудь льётся бело-серая вязкость, загрязняя, помимо её горячего тела, постель. Она облизывает его член, собирает ртом сперму и глотает её, сама сдавленно стонет, кончая, сжимает зубы и прикусывает губы, стоит Михаилу слизать её смазку с нижних губ. - Чёрт, Миша, это было потрясающе. Камалия вновь лежит на его груди, а её тёмный шёлк вновь сыпется по груди, щекоча мужскую грудь. Московский гладит её по голове, улыбается ласково, стекая к плечам. И им хорошо.