города

сердце трёх R, Москва/Петербург/Париж, неозвученные чувства, подростковая влюблённость, психология, размышления. Саша дышать забывает, стоит Пьеру случайно коснуться тонкой бледной руки своим локтём. Саша смотрит своими серебристыми глазами, на дне их испуг чуть видно плещется, он отдёргивает руку. А Пьер даже не замечает, спокойно продолжает говорить с Вислой, его губы вытянуты в эту его обаятельную улыбку. Фальшь. Саша сглатывает, старается успокоить громко стучащее в темнице грудины сердце, торопливо дышит в попытках набрать воздуха в лёгкие. Ему бы присесть где-нибудь, перевести дух, старательно скрыть волнение, замести за ним следы - алой краской залитые щёки, мелкая дрожь рук, несвязность речи. Он никогда не думал, что разучится говорить. Слова не желают выстраиваться в фразы, а фразы - в текст. Они пропадают где-то, пригвождённые к мозгу, не желающие идти на язык. Саша силится их открепить, сказать хоть что-нибудь, мысли тоже спутались в огромную кучу и мешаются, тяжело что-либо делать, но Саша делает: отходит к стене, падает в, как оказывается, рядом стоящее кресло, опрокидывает голову на спинку. - Александр Петрович? - Вам плохо? - Вызвать медиков? Естественно, свита уже здесь. Именитые дворяне уже через пару секунд толпятся у его ног, и, чёрт, это раздражает похуже Стефании, что уже чуть не в открытую кокетничает с французом. - Всё... - через силу, напрягшись, отвечает Саша, кое-как отлепив от стенок черепа такие глупые и бесполезные слова. Так болезненно. Саша уже чувствует, как голова начинает болеть. - Всё в порядке, не нужно никого. Я скоро вернусь. Скажите гостям, что столице потребовалось выйти. Он еле сдерживается, но рамки приличия слишком узки, чтобы плеваться ядом, потому и Саша не плюётся, говорит спокойно, хотя внутри всё клокочет синим пламенем, а воспалённые серебристые глаза видят, как за окном падает по-дьявольски красный снег. - Но... - один из обступивших порывается возразить, и Саша мигом осаждает, холодным, почти стальным голосом перебивает, чуть не рявкает. - Ясно? Люди уходят, и это чувство, что остаётся взамен, слегка отягшее бессмертную душу, почему-то чувствуется не ношей, а камнем падает, разбивается на кусочки, позволяя им обмыть вместе с горячей кровью холодное тело. Саша прикрывает глаза, кладя голову на тёмно-синий бархат спинки кресла, улыбка, неподходяще радостная, освещает розоватые губы. Пальцы ласково ощупывают предплечье, вызывая фантомное ощущение прикосновения, и от этого - Саше одновременно и волком от тоски хочется взвыть, и горько разрыдаться. Сердце трёх. Саша не думает о себе, он думает о благе России, огромной страны, его родины, доставшейся ему по наследству, чьи тяготы теперь стали его, чьи заботы и горести отзываются болью в его теле, чьи громкие пиры и праздники алой краской отражаются на его лице. День его не беспечен совсем, денно и нощно он просиживает за своим письменным столом, проставляя печати, подписывая документы, издавая указы и законы. Глаза красные не от слёз - от усталости, тёмно-каштановые волны всегда уложены, но по временам из копны так и выбиваются несколько противных прядей, рушащих всю идиллию, тощ он не от того, что совсем не ест, предпочитая пищу для ума пище для тела, а потому что в безвременных думах проводит своё вечное время. Саша о себе думать забыл, но иногда... Как же хочется иногда, чтобы о нём подумали другие! В сердце его живут двое, вот такая вот несостыковка судьбы. Какие-то неясные, неизвестные чувства сжимают его сердце, и стоит одному из них пройти мимо, одарить взглядом, коснуться нечаянно руки, как тут же сердце колотится бешено, разгоняя горячую кровь по телу. Как он вообще может выбирать, как прикажете? Долгие уроки с Михаилом запечатлелись не то что в памяти юного Сашеньки - отпечатались в сердце, на душе, и их не вырубить никаким топором. Его красивое лицо, золото волос, похожих на овёс по осени, синева глаз, как неба синева, ангельское в этом что-то есть, Саша уверен. Он не знает, зачем вообще вновь об этом думает, вновь представляет перед собой Михаила в этом его красно-багряном камзоле, но, о чёрт, как не представлять, если единственная ассоциация с Россией у Саши - он? Михаил чересчур категоричен, холоден - Саша знает, что на самом деле он горяч, как солнце. Он и есть Солнце, древнерусское Ярило, освещает им путь, вынув собственное сердце из груди, подобно какому-то древнегреческому герою, ведёт за собой в тёмные леса грядущего. И улыбается при этом, так, будто не он сейчас держит в кулаке своё кроваво-красное сердце. Саша переводит взгляд в сторону гостей, смотрит на единственного по-настоящему ему важного гостя, чувствует опять это щемящее чувство, как будто он предаёт свою Родину, предаёт себя, предаёт Михаила, глядя на тёмно-каштановые кудри, - наверняка он пахнет французскими духами, - точёные, будто из мрамора, точённые будто Микеланджело кисти рук. Французы все такие приковывающие или только их столичное воплощение? Саша и сам не помнит, в какой момент вместо натянутой улыбки его губы зацвели настоящей, когда именно восхищение Парижем переросло в странные чувства, которые не дают Сашеньке спать уже который год, желая быть названными, озвученными, высказанными. Хотя он может сказать. Французская революция. Саша улыбается слегка. Легче становится дышать, и сердце сжимают не так сильно. Саша тогда ужасно поругался с Екатериной. Он ненавидел её за её двуличие, высокомерие, за её глупые показушные попытки быть "просвещённой" правительницей. Она хотела усидеть на двух стульях - и потакать дворянству, и проводить реформы, - но усидеть не получилось, за что она поплатилась ненавистью к ней всех, кто пострадал от её попустительств. Узнав о революции во Франции, Саша был в шоке, несомненно, ведь он не представлял себе какой-либо иной уклад жизни, кроме монархии. Но в тот момент ему казалось, людям просто не нравилась политика, проводимая тогдашним французским королём, и революция, как он думал, не революция вовсе, а что-то вроде российской Крестьянской войны. Потому он поначалу не поддержал подобный протест. Но, когда весть о казни монарха и его супруги распространилась по миру и достигла Сашиного слуха... Это стало для него ещё большим шоком, но больше он был изумлён храбростью французов. Екатерина, естественно, его мнений не разделила, считая, что революция и вообще любое проявление народного недовольства есть сорняк, который следует прополоть раньше, чем он разрастётся. Но Саша остался при своём мнении и поменять его в силах не был, да и не хотел. А, увидев впервые предмет своего восхищения, он почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в ноги, а кровь закипела под кожей, обжигая тело своим жаром. Саша забыл дышать, стоило Пьеру учтиво поклониться и поцеловать тонкую руку в белой перчатке, обаятельно улыбаясь. - С вами всё в порядке, месье Александр? - Всё хорошо, Александр Петрович? Саша поднимает взгляд и бледнеет, сталкиваясь взглядом попеременно с настороженно-заботливой синевой и огнём горящего изнутри сердца и с обаятельной кокетливостью в голубизне, пахнущей французскими духами. К нему тянутся две руки - обе в лучших белых перчатках, но Мишина большая, даже под тканью видно, красновата, вся в мозолях, а ладонь Пьера чуть меньше, ухоженна, бледновата, хотя видать раны. Это был 1811 год. Саша помнит, как сейчас. малыш NC-17, 1/7, Новосибирск/Владивосток, минет, первый раз, нежный секс, сексуальная неопытность, пвп. Коля ведь учёный. Он днями и ночами трудится на благо отечественной науки, разрабатывая чудодейственные технологии, проводя эксперименты, зачастую жертвуя своим здоровьем. Вот и сейчас он целует Вову только в целях науки, естественно. Одну руку запускает в иссиня-чёрные волны, второй придерживает растерявшегося Приморского за талию, языком исследует нёбо, гладит по спине, проникая под тонкую голубую футболку с изображением персонажа тех японских мультиков, какими, насколько знает Коля, увлекается его сегодняшний подопытный. - Ко... Коля, - в коротком перерыве шепчет Вова, цепляясь за Колин подбородок мокрыми пальцами, тяжело дышит в губы, прикусывает свои до алых капель. - Коль, что.. что ты творишь? Коля раздумывает, не отстраняется, но и не приближается, позволяя Вове передохнуть. Коля думает, не знает, как объяснить странные чувства, в груди клокочущие, как какое-то ведьминское варево, - по мультикам помнит. И не придумывает ничего лучше, чем... - Я ставлю социальный эксперимент, - выдаёт он, краснея от волнения, ещё пару секунд назад его не знавший. Он сглатывает и продолжает в ответ на недоумённый взгляд Вовочки. - Я хочу понять, кхм, сможет ли человек доверится другому в процессе совокупления при совершенном незнании их один другого, - он глупо улыбается, прекрасно осознавая, что сморозил до смешного тупую отмазку, но, кажется, Вова его понимает, читает между строк, потому что Коля видит, как красные губы изгибаются в понимающей улыбке. - Ну, если это ради науки... - тянет он, и Коля тут же перебивает. Член в брюках упирается в ширинку, болит, потираясь о неё, хочется уже, до боли хочется. - Конечно, исключительно ради науки, - с важным видом подтверждает Коля, отчего Вова смеётся слегка, когда чувствует на своих губах Колино дыхание. Он смотрит на Колю, в его иссиня-голубые глаза, и почему только он согласен на любые с ним эксперименты, если экспериментатором будет он?.. - Ты ведь согласен? Коля боится услышать чёртово "нет", а ведь вероятность этого, как он успевает подсчитать, тридцать к одному. И поэтому он недюжинно удивляется, когда вместо ответа Вова просто целует его, совсем по-детски, не как они целовались пару минут назад. - Если ты ставишь эксперимент, то я всегда согласен, - шепчет он, горячо дыша на краснеющие Колины губы, и утягивает вновь в поцелуй, уже более напористый и страстный, заставляя Колю слегка теряться в ощущениях. Но скоро он понимает, что к чему, перехватывает инициативу, прикрыв глаза, самозабвенно вылизывает острые зубки Вовы, руками бродит по так давно желанному телу, оглаживает спину и живот, голову сносит, когда от всего этого Вовочка отрывисто стонет вдруг, хотя и на время мысль бегущей строкой появляется о его по-юношески прелестной чистоте и наивности. Коля задыхается будто горящим в лёгких воздухом, когда Вовочка смелеет до того, что касается заметно выпирающей ширинки джинсов Коли, тянет молнию вниз и стаскивает с бёдер вместе с трусами, обнажая кровью налившийся член. - Смело, - лаконично комментирует это Коля, переведя дыхание, пока Вова встаёт на колени и с интересом рассматривает пах. Коля чуть смеётся, находя это забавным, гладит Вовочку по голове в поддерживающем жесте и, когда Вова поднимает взгляд, в котором явственно различается боязнь ошибиться и навредить, Коля мягко улыбается и покачивает головой, не переставая оглаживать иссиня-чёрный шёлк. - Давай, не бойся. Всё будет хорошо. Вовочка сглатывает, возвращая взгляд к возбуждённому члену перед собой, на пробу касается головки язычком, слизывая ненароком полупрозрачную капельку смазки, отчего Коля сдавленно охает, и это даёт Вове основание думать, что он пока что всё делает правильно. Он осмеливается облизать головку, захватив весь ствол в кольцо пальцев, Коля одобряюще запускает в его волосы пальцы. - Хорошо... Вова, хорошо.. - тихо говорит он, не очень-то и осознавая, что бормочет. И Вова, сверкнув глазами, нетерпеливо берёт в рот и сразу же совершает ошибку: не следит за зубами, которые мигом проходятся по нежной крайней плоти. Коля рычит, сцепляя зубы, отстраняя Вову от себя в порыве злости, смотрит на него с яростью, но натыкается на испуганные голубые глаза и дрожащие губы. Он смягчается, когда отпускает, манит Вовочку к себе и, ласково гладя по волнистым волосам, говорит тихо, но твёрдо: - Постарайся не торопиться и следи за зубами, хорошо? Я верю, ты сможешь, малыш. Вову это несколько успокаивает, он кивает головой в знак того, что всё понял, и Коля позволяет ему вновь ласкать его член. Вова лижет головку, водит языком по стволу, когда немного устаёт, заменяет рот рукой. Коля по временам тихо стонет, и это - как подарок за все усилия. Вова наконец решается вновь взять в рот, заглатывает, берёт за щёку сразу, лишь бы не задеть зубами, и действительно не задевает, посасывает, пока рука Коли не появляется в его волосах. Коля, неосознанно желая управлять процессом, толкается в податливый рот, чуть не доводя до гланд, глаза Вовочки слезиться начинают, он весь краснеет от натуги и не выдерживает, давится членом. Выпустив его изо рта, он сдавленно кашляет, вытирая с губ слюну. Коля с беспокойством смотрит на него, берёт за плечи и поднимает с колен, так, что Вова становится напротив. - Всё в порядке? - спрашивает он, в тревоге хмуря брови. - Да, не волнуйся, Коль, я всё, - улыбаясь, отвечает Вова, действительно чувствует, что он в норме. - Верю тебе на слово, малыш, - угрожающим тоном говорит Коля, слегка улыбаясь. - Ты готов безусловно мне довериться? - спрашивает он уже на полном серьёзе. - Всегда, я же сказал, - Вовочка ослепительно улыбается, и Коля верит его улыбке. Коля не отвечает, порывисто целует Вовочку, резко прижимая его к себе, приподнимает над полом, Вовочка неумело обёртывает ногами торс, едва не соскальзывая, но всё-таки держится. Коля несёт его на постель, кладёт осторожно, стягивает с него футболку, только мешающуюся, и джинсы с боксёрами, с себя снимает рубашку, бросает одежду в сторону. Он нависает над Вовой, расцеловывает плечи, шею, ключицы, ведёт вниз, касаясь губами живота и груди. Коля массирует мышцы у входа, уже предвкушает, насколько узко в Вовочке, ласково гладит, отвлекая поцелуями. Проникает одним пальцем, сразу ощущает, как влажно, хлюпает аж, но как же узко, Коля сам готов застонать. Вова сдавленно охает, сжимается весь, самому себе делая больно. - Малыш, расслабься, - шепчет Коля где-то в изгиб шеи, прикусывает кожу и торопливо зализывает, выбивая из Вовочки стон. - Иначе удовольствия не получишь. Вова старается последовать совету, но расслабиться не получается, и Коля чувствует, надо что-то сделать. Не вынимая пальца, он покрывает тело Вовочки поцелуями и укусами, найти будто что-то пытается. И ведь находит. Вздох Вовы срывается на крик, стоит Коле приласкать языком сосок. Он, кажется, уже готов кончить только от этого прикосновения к своей груди, и это Коле жуть как нравится. Он ухмыляется, медленно движется дорожкой поцелуев к паху, потом возвращается к соскам и захватывает в плен один, другой крутя в пальце. Вовочка трепещет под ним, изнывает от крышесносного наслаждения и действительно теряет контроль над входом, расслабляется, позволяя Коле ввести второй палец. Скоро он привыкает к скольжению внутри него трёх пальцев, и Коля решает, этого достаточно. Он заменяет членом, входит чуть меньше, чем на треть. Вова сдавленно стонет, блестя слезинками в уголках глаз. Коля медленно выходит и вновь заполняет Вову собой, с каждым толчком он всё ускоряется и наконец откровенно трахает его, пока он громко стонет, выкрикивает его имя и, запустив пальцы в плечи, царапает кожу, оставляя горящие отметины. Коле тоже срывает крышу, он напрочь забывает, что всё это - лишь "эксперимент", шепчет на ухо Вовочке: - Вов, я так сильно люблю тебя, - прерываясь на тяжёлые вдохи. - Как бы я хотел знать, что и ты меня любишь! - он изливается прямо в Вову, напрочь забыв про презерватив, но он в них не сомневается. Он тяжело дышит, выходит из Вовы и падает рядом с юным разгорячённым телом, не находя в себе силы говорить и вообще что-либо делать. Вовочка тоже дышит сипло, рука Коли находит его член, дрочит ему, доводя до разрядки, и обливается горячей серой вязкостью. Коля обтирает руку о простынь, пока Вовочка переживает свой пик. - А.. А Коль, то, что ты говорил мне... - Вовочка осмеливается заговорить, алеет, как закат летом, прикусывает губы. - Про любовь. Это правда? - Ты... ты услышал? - Коля осекается, смотрит испуганно, чувствует, как волнение комком в горле встаёт. - Да, правда. Но если ты... - он устало вздыхает, отворачиваясь, утихомирив чувства. - Так я тоже. придурками NC-17, Москва/Тверь, ау: все люди, петтинг, любовь/ненависть. Миша разве увидел бы её, не будь она грёбанной звездой посреди толпы астероидов? Кружится в вальсе с каким-то офицером, смотрит в его гнусно-серые глаза. Лично Миша в них ничего не видит, кроме так присущего военным самодовольства и по-армейскому выдержанного высокомерия. А она всё смотрит, устремила пристальный взгляд голубых глаз в его слащаво-подлизывающиеся и ни секунды не отворачивается. Это, чёрт побери, раздражает. Миша танцует с какой-то девушкой, но не выдерживает. Раскланивается, просит прощения и быстрым шагом идёт в уборную, уповая на её существование в этом дворце. Не глядя, заходит в одну из двух туалетных комнат, открывает кран и умывает лицо водой, стараясь успокоить сильно бьющееся гневом сердце. И почему он вообще волнуется? Разве ей на него не всё равно? Он смеётся нервно, глядя на своё отражение. Золотистые волосы идеально приглажены, костюм выстиран, ни пятнышка, голубые глаза лихорадочно блестят. Как они, оказывается, похожи. Он увидел её давно, очень давно. Он тогда только начинал работать в этой компании, был ещё совсем зелёным юнцом, но уже прошёл суровую жизненную школу. А она была будто всегда, с ней связывали почти все события, важные фирме. Она, казалось, была там главной. А своим приходом Миша разрушил её сладкую жизнь. Борьба за влияние длилась года два с лишним, закончившись полной победой Миши, не без помощи некоторых коллег. И, хотя и досталась она далеко не честным путём, Миша не сожалел об этом и уж точно не жалел её, бросившую компанию из-за произошедших конфликтов. Но теперь, стоило ему увидеть её здесь, на балу, устроенном их общим клиентом - "пока что общим", отмечает Миша, - он теряет себя. Теряет себя в странных и иррациональных ощущениях, которые он уж точно не должен испытывать в связи с этой женщиной. Но почему тогда они его захватили и не отпускают? Он выключает воду, опускает взгляд вниз, опираясь ладонями о белую мойку. Тихо хлопает дверь, по полу стучат каблуки, сзади раздаётся испуганный вскрик. - Михаил?! Он мигом оборачивается, услышав знакомый голос, краснеет слегка, удостоверившись в своём предположении, мельком, почти инстинктивно оглядывает её. Как всегда, шикарно выглядит: длинные волосы, золотой копной льющиеся по такому же золотистому платью с тонкими лямками, в руках золотистый клатч, ноги обуты в лабутены на высоком каблуке. - Что ты здесь забыл? - родное змеиное шипение. А он скучал. Она смотрит в упор, озирается по временам, будто боится, что их кто-то заметит, как будто они глупые влюблённые подростки. А он смотрит на неё с какой-то совсем уж неподходящей ему в её отношении мягкой улыбкой. - Для начала привет, милая, - громко говорит он, сам не понимает зачем, подходит к ней ближе. - А во-вторых - тебя, - он захватывает её в кольцо своих рук, грубо целует в губы, удивляется, когда женские руки обвивают его шею. - Любишь грубость? - Нет, но когда её проявляю я... - она лукаво улыбается, теперь перехватывая инициативу, целует в ответ, гораздо грубей, гораздо острей, прикусывает его губу, оставляя её истекать кровью. - Ты не представляешь, что я чувствовала, пока мы боролись. - А мне кажется, что вполне себе представляю, - в перерыве Миша тяжело дышит, улыбается безумно и видит такую же улыбку на манящих к себе губах напротив. - Давно? - С самого начала, щенок, - она громко смеётся, щёлкает его по носу, и Миша хмурится, крепче её к себе прижимая. - Да я ж любя, - откликается она на это действие. - А вот хер тебя знает, - парирует Миша, и теперь ему прилетает уже по затылку. - Эй, за что?! - Да просто так, всегда мечтала это сделать, - отвечает просто она и, стараясь успеть, вновь засасывает его, запрещая что-либо говорить. Они целуются ещё долго-долго, отчего-то чувствуют себя какими-то придурками - "Ну кто, в самом деле, будет целоваться с заклятым врагом?", но ведь, чёрт побери, целуются. - Странный ты, Миша, - ведя пальцем по щеке, она тянет, глядя на него снизу вверх. - Целуешься с врагом на балу у клиента, которого у этого врага нужно оттяпать. Нехорошо. - Так и ты нехороша, - посмеиваясь, отвечает Миша, гладя её по золотом налитым волосам. - Что ты меня спрашиваешь, если сама странно ведёшь себя? - Действительно. Потом они будут брызгаться ядом, плеваться грязью, бросать по-кислотному едкие оскорбления, стараясь отбить друг у друга чёртова клиента. Потом они продолжат свою странную борьбу-притяжение, по ночам зализывая тональником следы от слёзных дорожек или выбивая кулаком стены, потому что не в силах прекратить. Не они начали и не им кончать. Потом они продолжат ломать себя и другого, оставлять кровоточащие раны на душах, в мозг отдающиеся бесполезные слова. Бесполезные, потому что не скажут главного. Полезного. Нужного. Правды. Но это потом. А сейчас - они целуются и чувствуют себя придурками. ежеутренне NC-17, 2/7, Париж/Петербург, пвп, утренний минет, нежный секс, романтика, флафф, разговоры. Пьер так давно не высыпался. В Париже он зачастую ночует на работе. Какой смысл идти домой, где его никто не ждёт? Какой смысл возвращаться в унылую и пустую квартиру, в которой ничего, кроме пыли, нельзя ощутить? В офисе немного есть мест, на которых можно устроиться на сон: диван, пару кресел, стулья, письменный стол, в конце-то концов. Но на них спать до боли в пояснице неудобно, и Пьер весь оставшийся день клюёт носом. Но вот он наконец-то в Петербурге, лежит рядом с любимым человеком, уткнувшимся ему в шею, чей волнистый шёлк щекочет щёки. Пьер доволен, как кот, улыбается ласково, проводя ладонью по тёмным волосам, целует слегка макушку, ухмыляется, окидывая взглядом бледную обнажённую кожу. Он чуть приподнимается на локтях, осторожно так, лишь бы Сашеньку не разбудить, прикрывает наготу одеялом, да и прохладой тянет от форточки. Ложится вновь рядом, прижимает любимого ближе к себе, касается в коротком, но нежном поцелуе его губ и, обнимая за талию, прикрывает глаза. Утром он просыпается, естественно, раньше Саши. Привстаёт акууратно, стараясь выпутаться из Сашиных объятий, сходит на пол, идёт к окну и, глядя на обливающее Петербург солнце, улыбается. Саша ворочается слегка, тихо что-то бормочет, привлекая этим француза. - Пьер, j'taime aussi, - шепчет Саша. Сенуа чувствует, как ресницы подрагивают под солёными каплями, смаргивает их, не переставая смотреть на такого сейчас красивого Сашу: полностью обнажённого, прикрытого лишь летним одеялом, с растрепавшимся по подушке шёлком волнистых волос. Пьер замечает донельзя счастливую улыбку на алых от поцелуев губах и сам улыбается. - Эх, мой юный prince russe... - француз подходит к кровати, стягивает с Саши одеяло и с пару минут смотрит на него, ожидая какой-то реакции. Отклика не следует, и Пьер, хитрецки улыбаясь, чуть двигается, ложится поудобнее прямо между слегка разведённых стройных ног Саши, руками берётся за бёдра, придерживая любимого. - Саша, mon cher, - громко зовёт он, совсем не думая, проснётся ли от его зова Саша или нет. И всё же он удивляется, когда его принц просыпается, хотя и довольно раздражённый. - Саша, тебя будили минетом? - уже тише спрашивает Пьер, спокойно, уверенно, как и всегда, будто это не он сейчас собирается отсосать, а ему. - Что? Пьер, что ты опять... - Саша сдавленно охает, стоит Пьеру провести юрким язычком по нежной головке. - Чёрт, Пьер! - Саша сцепляет зубы, приподнявшись на локтях, несмотря на то, что его слегка подбрасывает от резко накатившего возбуждения. А Пьер, чертовка, продолжает улыбаться, как ни в чём не бывало, заключает член в кольцо пальцев и водит по нему рукой - от головки к чувствительным яичкам. - Тебе не хватает целой ночи? - Саша сам уже не знает, как ему возмущаться, когда на него смотрят таким, чёрт побери, взглядом. Он не знает, что и думать, когда видит в глазах Пьера его планы на себя. Возмущение, естественно, куда-то пропадает, когда Пьер неожиданно для Саши лижет язычком головку и даже позволяет себе опуститься, провести языком по синеватым венам ствола. Саша готов забыть, как дышать, он всякие слова теряет, чего уж там какие-то эмоции. - Пьер... - Саше больше нечего произнести, хотя он бы многое мог сказать, будь он в меньшем возбуждении и в большем раздражении сейчас, но его личный чёрт не позволяет ему злиться, подобно дементору, высасывает из него отрицательные эмоции и слова. В буквальном, вашу мать, смысле. - Боже, Пьер! - Саша не сдерживается, стены квартиры услышали уже и так много, чего теперь их стыдиться, правда? Он громко и протяжно стонет, позволяя себе - в который раз, уж точно не в последний - раствориться в ощущениях, что дарит влажный рот Пьера и его острый язык, сейчас такой нежный, что на серебристых глазах выступают кристалликами слёзы. - Пьер! Я сейчас!.. - успевает Саша предупредить, но уже поздно: его семя выплёскивается на губы, щёки и подбородок Сенуа. - Не извиняйся, солнце, - предсказывая извинения, говорит Пьер, отходя к тумбочке за салфеткой. Вынув её из пачки, он старательно вытирает лицо, пока Саша отходит от внезапного утреннего пробуждения, прикрыв глаза. - Боже, Саш, ты вообще в курсе, какой ты красивый? - Сенуа падает рядом, касается пальцем часто вздымающейся Сашиной груди и лукаво улыбается, на него смотря. - И.. тебе понравилось? - смущённо краснея и отводя взгляд, спрашивает француз. - Это было просто.. renversant, - шепчет Саша в ответ. - Я хочу жить с тобой. - Только из-за ежеутреннего минета? - смеётся Пьер, оглаживая родные рёбра. - Не только, - Саша резко седлает его, смотрит сверху вниз самоуверенно, наклоняется к его лицу и говорит тихо. - Но и из-за возможности быть с тобой в любое время дня и ночи. Во всех смыслах быть, - он многозначительно потирается ягодицами о пах Пьера, и француз усмехается, прекрасно его понимая. - То есть, ты хочешь сказать, что тебе целой ночи не хватает? - повторяет он сказанную Сашей фразу ранее и заливисто смеётся, когда Саша возмущённо на него смотрит и прикрикивает: - Пьер! - Хорошо, я дам тебе всё, что ты хочешь, mon amour, - резко посерьёзнев, твёрдо говорит Пьер, поддев пальцами Сашин подбородок, приближает его к себе и остро целует. А жить вместе они обязательно будут. Когда Саша будет готов. tout va bien R, Париж/Петербург, Петергоф от замечательной джетты, Мурино, романтика, флафф, драма, flashbacks, воспоминания, ссоры, предложение, семья. Саша раньше не думал о замужестве. Пьер почти рядом, да, в другой стране и приезжает лишь на выходные да на праздники, изредка срываясь в отпуска, но ведь рядом же. Когда Саша видит его лицо на экране ноутбука, болтая по скайпу, почему-то становится уютно и тепло. Как будто француз совсем-совсем близко. Хотя кровать, очевидно, пуста наполовину. Саша любит, когда Пьер его намеренно смущает. "Хочу держать тебя в возбуждении, пока я не рядом" "Чего-чего... обижен я. После пойдём в спальню. Извиняться" "Пьеру можно, я думаю? Тем более, что половину твоих секретов он уже знает. Касающихся твоего тела" И никогда ему в этом не признается. Иначе нервов не напасёшься. Саша любит, когда тёплые французские губы ласково целуют его щёку в Пулково. Любит, когда эти же губы, с ароматом ванили, касаются его в тех местах, которые не называются в приличном художественном тексте. Любит, когда эти губы касаются его в памятном поцелуе. Саша любит, когда тёмно-каштановые кудри щекочат живот, стоит Пьеру уснуть на Саше после.. секса, забывая о душе и обо всём в целом. Саша любит запускать руку в этот шёлк, когда Пьер так интенсивно заглатывает внизу, доводя до гланд. Саша любит оглаживать эти волосы, когда Пьер лежит на его коленях после работы. Простите, последнее - его мечты. - Саша, ты ведь не обидишься, если я отправлюсь сегодня кутить с твоим братом? - спрашивает мягко Пьер, склоняясь над Сашей, вперившим напряжённый взгляд в ноутбук. - Нисколько, - слово не соответствует тону, с которым было сказано, и Пьер это зорко подмечает. Усмехается, целует щёку, водит по ней носом. - Что? - Обиделся, - тихо говорит Сенуа, будто подтверждая свои догадки, не перестаёт улыбаться как-то по-глупому и тереться носом о гладкую Сашину щёку. - Сашенька, я ведь не могу разорваться, понимаешь. Я хочу быть с тобой, и с Денисом успеть пообщаться, и с Павлом, и с Алексеем, и с Софьей... Но за два дня я вряд ли успею хоть половину. Я хочу общаться с твоими родными и близкими, потому что... кто мне расскажет самую сокровенную правду о тебе, кроме них? - Пьер вновь целует Сашу, касается губами скулы, оставляя её, сам этого не понимая, гореть. - Хорошо, - Саша выдыхает, прикрывает глаза: млеет под неторопливыми прикосновениями своего француза. - Я понимаю, прости, ты прав, конечно. Я чересчур много хочу. - Merci, mon cher, - Пьер в последний раз его целует. Потому что возможность поцеловать его ещё раз этим же вечером падает до минус ста. Пьер чуть плывёт от алкоголя. Уже? А ведь он выпил всего четыре стакана... Лёша тащит на танцпол, и Пьер сам не успевает уследить за своими руками. Они тянутся к загадочному юноше с тёмно-каштановыми волосами, серебристыми глазами и очками на переносице. Кажется до дрожи знакомым. Пьер берёт телефон, строчит, не попадая по клавиатуре дрожащими от выпитого пальцами, сообщения. Думает, что Романову. Непроизвольно переходит на французский, не в силах думать на русском хоть пару минут нетрезвым мозгом. - Это же.. Это же Саша, - шепчет, шёпот заглушает шум музыки и грохот танца, где-то разбивается бокал с шампанским и раздаются возмущённые крики. - Саша.. здесь Саша... - он сам не понимает, какого чёрта происходит, лихорадочно пишет, теряя всякий счёт времени, теряя Лёшу из виду, теряя себя в буквах на экране и в юноше впереди. - Надо подойти.. надо поговорить... надо узнать... - шепчет Пьер, но с места не двигается, ноги не слушаются, он сам не чувствует себя готовым к диалогу и всё же хочет, хочет поговорить. - Sasha est là, tu vois? Sasha est là. Je lui ai écrit à ce sujet, mais il ne dit rien. Lyocha, Sacha.. ...Пьеру до жути стыдно. Отвратительное чувство. Пьер, кажется, говорил, что его не знает, что ничего не стыдится, но как тогда назвать это чувство, когда он поднимается с постели, рядом таблетка от опохмела и стакан с водой, в квартире Саши, прекрасно всё помнящий и прекрасно знающий, что сотворил? Стыд и позор. Пьер быстро выпивает таблетку, хотя голова не то чтобы сильно болит. Слышит голоса в кухне. Саша с Денисом. Кажется, с ними Лёша. Пьера заливает жуткое презрение. К самому себе. Он топит себя в этом, хотя хотелось бы в алкоголе, но он уже достаточно на сегодня натворил. Он достаёт телефон, не находит в себе силы и храбрости высказаться лично, так что отбивает длинное сообщение-извинение и торопливо собирается, благо вещей мало. - Пьер? Он вздрагивает, застывает на пару мгновений, но сразу же продолжает, не оборачиваясь. Не может сейчас смотреть ему в глаза. - Пьер, пожалуйста, останься. Прошу. Пожалуйста. Не заставляй меня ставить ультиматум, - тихо, но твёрдо говорит Саша, вперив взгляд ему в спину. Пьер игнорирует. Не сейчас.. не сейчас, когда они а таком состоянии, когда стыд душит, не позволяя и слову сорваться с уст, когда Пьеру хочется лишь крушить всё вокруг, оставляя раны на себе и стенах. Почему так больно уходить. Он знает. Прекрасно знает, что переживает Саша, стоит Пьеру бросить раскаивающееся: - Я купил билет. Саш, ахм, вещей со мной особо не было, так что я... Он смеётся нервно в душе, в разговоре с самим собой. Саша ему напоминает себя же. После ухода Лютеции. - Уезжаешь? Putain. Пьер чувствует, как глаза жжёт. У обоих, но у него сильней. Ведь он чувствует это отнюдь не впервые. - Где она? А? Где она, болван?! - он пинает мужчину в живот, не жалея сил. Connard был в числе тех, кто напал на них, так что заслужил всё, чем его одаривает сейчас Пьер. - Отвечай, fils de pute! - Она.. кха кха.. граница.. Слóва хватает. Пьер срывается с места, бежит, стискивает зубы, чтобы не зарыдать раньше времени. Может, она ещё жива?.. Слёзы скапливаются в глазах, затмевая обзор, Пьеру еле удаётся их сморгнуть. Он достигает окраины селения и падает на колени. Бог был так любезен, что привёл его прямо к ней. - Лю, Лю, Лю... - Пьеру больше не хочется душить слёзы. Он всхлипывает, пока лицо омывает влага, берёт холодные руки в свои горячие, кровавые, целует бледные костяшки пальцев. Платье изорвано всё, подол в крови, вся она в крови и ожогах, ноги всмятку. Страшно смотреть. - Bébé... - она через силу улыбается, слабо сжимает его пальцы, наверняка не может двинуться. Она ощущает на груди горячие слёзы, его слёзы. Она уже всё выплакала, что можно, да и не найти больше ей слёз в опустошённом теле. - Маленький мой... пожалуйста, живи дальше. Слышишь? Если ты меня любил... если меня любишь, живи дальше. Я верю, ты станешь гораздо лучше простого селения, ты станешь больше, чем селение. Тебе будут поклоняться веками, ты станешь центром культуры и... любви. Только живи дальше, пожалуйста... Французский улетает с её уст, глаза закатываются. Он пальцами спускает веки, целует их - в последний раз. - Обещаю, - он тихо плачет. - Обещаю, maman. Пьеру до боли тяжело. Воспоминания окатывают лицо солёной плёнкой. Но он должен это сделать. Должен дать им остыть. Он ведь не умирает, как Лютеция, правда?.. - Да, в гостиницу, - выдыхает он, застёгивая чемодан и наконец оборачиваясь. - Хорошо, как считаешь нужным, - теперь Саша отворачивается. Пьер даже знает почему. Не хочет показать слёз. - Спасибо, - он проходит к двери, поворачивает ручку и добавляет, не выдержав. Слова так и рвутся. - И, пожалуйста, не вини себя. Ты ни в чём не виноват, это я, я во всём виноват... я и только я. Дверь хлопает, оставляя их повисших в своей драме. Саша идёт на кухню, всхлипывая на ходу. Лёша обнимает брата, говорит что-то: - Пьер обязан остаться. - Что я могу сделать, если он так решил. Пьер - взрослый человек, в конце концов, - устало бросает Саша, не находя в себе сил что-либо делать. - Попробовать побороться, а не принимать все? - парирует Алексей и добавляет, скрываясь за балконной дверью. - Я на балкон курить, если что. - Ты меня в этом обвини ещё! - вдогонку ему кричит Саша надрывно. Идёт в гостиную, садится на кровати и... срывается. - Блять, - он тихо рыдает, сцепив зубы, старается унять дрожь в руках и мат на кончике языка, по временам готовый сорваться с уст, но получается плохо. Больно. К Пьеру, блять, привыкаешь. Чёртов француз. Саша теперь не понаслышке это знает. Привыкаешь к этим его тонким намёкам, на грани с пошлостью. Привыкаешь к новизне, ему так присущей, чего бы ни касалась его рука: искусство, стирка белья или секс. Привыкаешь к свободе, которой он не просто гордится - он её обожает и старается освободить любого, кто попадётся. Привыкаешь к его шутливому дедству и ворчанию. К его рассказам о старых временах. К его французским брани и обращениям. Саша готов поклясться. Это лучший трип в его жизни. - Саш, к тебе можно? Ты здесь только напьёшься один, - приоткрыв дверь, спрашивает Лёша. Саша лишь кивает, ничего не ответив. - Отлично, иду обнимать. - Я тоже хочу! - вслед за ним залетает Денис. Сашу захватывают в плен рук, обнимают со всей нежностью, на какую способны, и всё же Саше больно. - Люблю тебя, - тихо признаётся Лёша. - И я вас тоже, - отвечает Саша шёпотом. Мальчики ложатся по местам, шутливо друг друга толкают, и Саша нетерпеливо добавляет с полу-улыбкой. - Всё, не возитесь, главное, иначе пойдете по своим комнатам. - Пап, я тебя люблю, ты знал? - спустя минут десять шепчет Денис, тотчас получая от Лёши. - Я тоже тебя люблю, всё, прекратите толкать друг друга и спите, - велит Саша, стараясь успокоить юношей. И внутренне усмехается. Ему б самому успокоиться, ребят. Мальчики, естественно, продолжают, по временам Саша их одёргивает, стоит им его задеть локтём. Дверь хлопает. - Саш, я... - Пьер осекается, заметив, что нарушает семейную идиллию. Торопливо продолжает, - забыл здесь кое-что. Простите, я мешаю. Сейчас, я быстро. Он что-то ищет по комнате, старается найти что-то на книжных полках, как будто в упор не замечая лежащую на кофейном столике книгу. Саша тоскливо поджимает губы, они вновь дрожат, сам он дрожит. Брат и сын обнимают его в попытке поддержать, и это чуть успокаивает. - Пьер, я... - шепчет Саша, не найдя слов, просит. - Останься? Пожалуйста? - горло болит, забитое невыплаканными словами. - Мм, где же "Notre-Dame de Paris"?.. - бормочет себе под нос Пьер, не услышав Сашиных слов. - А, что ты сказал? - Нет... Нет, ничего, - Саша сжимает губы, до того, что их растягивает в тонкую полоску. - На маленьком столике здесь, в гостиной, - как можно более отстранённо, небрежно бросает он, обняв родных. - Благодарю, - равнодушно, только из вежливости, отвечает Сенуа, находя чёртову книгу. Пролистывает её, не спеша уходить, чувствуя на себе сразу три взгляда: злой - Лёши, обиженный - Саши и печальный - Дениса. - Саш... - неожиданно зовёт он. - Помнишь? Дочитать до середины. Помнит. Естественно, помнит. Странная просьба зацепила за сердце, но Саша её уважил, не стал сразу перелистывать половину книги. Теперь это же не важно?.. - Ты сейчас разбудишь детей, - фыркает Саша, стараясь укрыть этих самых "детей" и себя, будто пытается скрыться от испытующего взгляда француза. - В этой книге восемьсот с чем-то страниц. Её прочесть за полгода будет успехом, - говорит Пьер, не обращая внимания на реплику Саши. - Я так долго ждать не умею, - он резко переводит взгляд на Сашу, устремляет его прямо в серебристые глаза, свои любимые туманы. Откладывает книгу в сторону, поворачивается к Саше. - Саша. Прости меня за... сегодняшние слёзы, за вообще весь сегодняшний странный день. Я не хотел причинять тебе боли, правда. Но раз всё зашло настолько далеко... - он вновь отворачивается, берёт издание, раскрывает его на середине и что-то вынимает, пряча в кулаке. - Я не смогу тебя отпустить. Не смогу тебя забыть. Ты слишком потрясающ для меня... чего уж там, для этого мира. Твои кудри, твои глаза, твои.. губы. Я никогда этого не забуду. Саша задерживает дыхание, неверяще смотрит на Сенуа. Не может его понять, совсем не может. Страхом стягивает горло, тоскливое ожидание бьёт наотмашь по сердцу. А Пьер убирает книгу обратно на столик, встаёт на одно колено перед присевшим на постели Сашей и протягивает красную бархатную коробочку, широко улыбаясь. - И поэтому я предлагаю тебе быть со мной всегда, чтобы я уж точно никогда тебя не забыл. В середине книги было кольцо, - он выдерживает торжественную паузу и, не переставая улыбаться, тихо спрашивает: - Ты станешь моим мужем?