города

Очень вдохновилась как-то просмотренным новым фильмом о Докторе Стрэндже... в одном из миров R, Париж/Петербург, Лондон, Москва, AU-кроссовер: "Доктор Стрэндж: В Мультивселенной Безумия" × вселенная городской хуманизации от миори, где Пьер Сенуа × Алая Ведьма, Михаил Московский × Доктор Стрэндж, Камалия Зилант × Америка Чавес. В каком-то из миров, - Пьер уверен, - он его встретит. Порхать по миру грёз - сплошное удовольствие. И разочарование в одном флаконе, потому что дотронуться до него он может только в чёртовом мире грёз. Но самое главное остаётся верным: он, чёрт всех возьми, жив, жив в других мирах... и плевать, что с другими Пьерами. Этот Пьер думает, что сможет... сможет когда-нибудь его увидеть снова. Не только увидеть - коснуться, обнять, поцеловать. Он дал себе слово, что увидит. Сделает всё возможное и невозможное ради этого. Пойдёт на любые чёртовы жертвы, лишь бы увидеть его. Лишь бы услышать его голос. Лишь бы сцеловать с губ его улыбку. Он забивает на себя и на принципы, которых придерживался. Худеет - до костлявости, волосы секутся и опадают, вся постель в них, лицо осунулось, а глаза выпуклые стали, огромные и страшные в своей громадности, страшные в своём бессмысленном взгляде. - Пьер, поешь, прошу тебя, - Уилл пододвигает ближе круассаны, щедро политые кремом, мм, восхитительный запах. Смотрит с боязнью и одновременно с бесстрашием. - Что? - Пьер даже сначала не слышит и, когда Уилл повторяет, кивает головой, обдумывая. Отвечает равнодушно, глядя в окно за спиной Уилла. - Нет, прости. Не хочу. - Пьер... - Я не хочу, - Пьер обрывает на полуслове, резко переводя чуть оживившиеся глаза на Уилла. - Благодарен за твою заботу и беспокойство, но не стоит, - говорит степенно, общими фразами, не особо вникая в смысл произносимых слов, смотрит уже на стол и морщится, будто не круассан ему предложили, а тушёнку с помойки. - Пьер, нет, я не могу так. Поешь, я же знаю, ты не ешь совсем, - пытается настоять Уилл, хоть и боится, что, в конце концов, Пьер разорвёт с ним контакт и больше к себе не допустит. - Пьер, пожалуйста. - Уилл, - Пьер отодвигает чуть подрагивающими пальцами тарелку с большим, только что испечённым желтовато-бежевым круассаном с белым кремом на изгибах. - Я не хочу есть. - Пьер... ради него, - Уилл решается после долгого размышления на последний аргумент и не зря: Пьер дёргается и смотрит будто изумлённо. Уилл хватается за это и добавляет, пока эффект ещё есть. - Поешь ради него. Пьер недовольно морщится, но ничего не говорит, фыркает, как бывало раньше, чему Уилл радостно улыбается. Пьер пододвигает к себе обратно круассан и берёт его пальцами обеих рук, недовольно смотря на друга. - Дыфылен? - с набитым ртом спрашивает Пьер, всё хмуря брови и морщась. - Ахахаха, что? - Уилл смеётся, прикрывая глаза. Пьер, дожевав кусочек, проглатывает его и повторяет вопрос. - Конечно. Ты сразу так переменился. - Это не означает, что я бросаю попытки его искать, - успевает проговорить Пьер, прежде чем вновь кусает ещё от лакомства. - Чувствуешь? - спрашивает, проглатывая и этот кусочек. - Что? - Дух колдуна, - Пьер заговорщицки ухмыляется, и действительно, за его спиной хлопает дверь, и в кафе резко несёт ароматами каких-то благовоний и эликсиров. - За мной, - почти безумно улыбнувшись, говорит Пьер, быстро доедая круассан, отпивает немного кофе и шепчет быстро. - Испаряйся отсюда, Уилли, тебе не место будет для того, что произойдёт. И Лучиано передай, что он лучший друг, какого я только мог желать. - Что? Пьер, ты о чём? - Уилл бледнеет, вслушиваясь в тихие слова Пьера, когда чувствует, как его тонкая рука берёт его ладонь в свою и сжимает. - Пьер?.. - Ты был классным парнем, Уилл, и отличным другом. Прости, что я так и не ответил на твои чувства, - Пьер оглаживает пальцем костяшки Уилла и шепчет. - Исчезни отсюда, прошу тебя. - Нет, Пьер!.. Крик теряется в зелёном водовороте, за пару секунд съедающем Уилла и тотчас почти пропадающем. Это привлекает внимание мага, пришедшего за Пьером. Француз ухмыляется, глотая горячий кофе. - Пьер? - напротив него падает на место Уилла старый знакомый Сенуа по прошлым битвам, златовласый доктор Московский, как любит себя звать этот противный молодой человек, гордясь своим русским происхождением. - Добрый день. - Искал меня? - изгибая бровь, будто удивлён, говорит Пьер, незаметно махнув рукой под столом. В чашке Михаила сразу же было налито американо. Чего только не сделаешь ради цели. - Ага, спасибо, - доктор придвигает чашку к себе и отпивает немного, морщась. - Да, ты нам нужен, Алый Ведьмак. - И в каком месте я вам нужен, позволь узнать? - усмехаясь, спрашивает, болезненно ощущая, что из него придётся вытягивать всё клещами. - В общем, проблема: я встретил девчонку, она утверждает, что бегает между мирами по Мультивселенной, и говорит, что за ней гонится какая-то тварь, - в воздухе появились сахарница и ложка, и Михаил, кивнув, поблагодарил. - Хм, и что же с этого мне? - Пьер помешивает ложечкой в своей чашке, стукая иногда металл о края, дрожит слегка от одного упоминания "миров". - Ты мог бы помочь нам с ней, не считаешь? Своим колдовством, - Московский вскидывает на него недоумевающий взгляд, будто говорит: "Блин, чувак, ты чё, внатуре не догоняешь? Я уж и не знаю, как тебе пояснить, чел". - Мм, девчонка бегает между мирами, говоришь? - Пьер не смотрит на Михаила, наблюдает лишь за тем, как крутит ложкой в чашке. - Расскажи подробнее. - Ну, что сказать? - Московский чешет затылок, не понимая, что ещё нужно Алому Ведьмаку. - Ну, Камалия Зилант, лет девятнадцать на вид можно дать, обыкновенная девочка, не контролирующая свои силы. - Приведи её ко мне, - Пьер резко поднимает на него искрящийся взгляд, и Михаил испуганно бледнеет, натыкаясь на этот взгляд. И сейчас резко исчезают костлявость Пьера, его спутанные и жирные волосы, его впавшие глаза, ещё секунду назад бывшие такими безжизненными. Только этот искрящийся чем-то взгляд. - Зачем? Михаил до сих пор не понимает. Наивный. Пьер усмехается, откидываясь на спинку стула. Кофейня, вроде, живёт так же, как была: люди заказывают у стойки, повара пекут и готовят, запах макарун, круассанов и кофе, мм. Бежево-коричневые стены те же увешаны фотографиями каких-то важных государственных мужей, стойка тёмного дерева уставлена кассовыми аппаратами, витринами со сладостями и прочим. Но стоит Пьеру коснуться стены... - Блять, Пьер... - Московский тихо матерится, понимая, в какую ловушку угодил. Он бледнеет, оглядывая так знакомое ему алое небо и алый же мир, в котором он оказался. Кофейни больше нет, её посетителей и работников тоже, вместо них - бесплодная алая пустыня с тёмными кустами и голыми чёрными сожжёнными деревьями. Алое солнце яростней, чем реальное, а алые тучи страшнее, чем в жизни. - Пьер... Он переводит испуганный взгляд на Сенуа и отшатывается, еле поборов свой инстинктивный страх. Пьер теперь безумно улыбается, устремив полные жизни и жажды его жизни глаза на Михаила. Он не тот костлявый, с пустым взглядом и грязными волосами, он - молодой и полный жажды мести, жажды его жизни, жажды просто его. Его кудри вновь вьются, обдуваемые горячим ветром, на его мускулистые икры заносит этим ветром обжигающий алый песок, его лицо приобретает румянец и даже краску, полнеет и тело с ним. В его правой руке - тяжелый посох с рубинами, а на его голове - огромные тяжелые рога Алого Ведьмака, старинные и чуть потемневшие от времени. - Приведи мне девчонку. Тема: приём у психиатра. годовщина R, Волгоград/Калининград, Пермь, AU: все люди, медицина, врач/пациент, размышления, психология, hurt/comfort. Вильгельм уже и не помнит, почему приехал в эту страну. Отец говорил ему, что в России он же, что называется, mit einer Schaufel Geld scheffeln. Вильгельм поверил ему и не прогадал: он теперь живёт в Москва-Сити, на одном из последних этажей, в комфортабельной квартире со всеми удобствами. Отец был прав. Вильгельм проходит в свой кабинет, снимает тёмно-серое шерстяное пальто и чёрный шарф, вешает верхнюю одежду на крючок, а шарф кладёт на полку над ним и, надев белый врачебный халат, садится за свой стол. Медсестра с рыжими волосами, спрятавшая копну шёлка под медсестринским чепчиком, стучится три раза и, услышав громкое "Войдите!", смущённо краснеет и проходит в кабинет. Вильгельм хмуро смотрит на неё с пару секунд, оглядывает и сразу после вновь упирается глазами в ярко светящийся экран компьютера. - Слушаю вас. - К вам первый пациент, - девушка чуть дрожит и нервно посмеивается. - Волжский Григорий, ПТСР, у него годовщина. - Зовите, - безразлично велит Вильгельм, щёлкая мышкой. Сотрудница рдеет ещё больше, непонятно отчего, и торопливо уходит, неаккуратно хлопая дверью. Вильгельм раздражённо смотрит на дверь, бурчит что-то ворчливое и возвращается к работе, когда эта самая дверь вновь открывается, впуская в комнату высокого мужчину с тёмными волосами, ссадиной над бровью и суровым взглядом красных глаз. Вильгельм поднимает равнодушные глаза на него, приветливо улыбается и отстраняется от стола, скользя по полу в своём чёрном кресле на колёсиках. - Присаживайтесь, Григорий Фёдорович, - Вильгельм оценивающим взглядом пробегается по мужчине, чуть сощуря янтарные глаза. Волжский выгибает бровь на краткое мгновение, замечает кресло напротив стола Вильгельма и, отодвинув его, садится, выпрямляя спину, глядя строго в лицо доктору. Твангсте позволяет себе насмешливо улыбнуться, замечает, как лицо пациента напряглось, и с его губ улыбка сразу слетает. Он наклоняется, выдвигает полку, вынимает оттуда папку с историей болезни и кладёт её на стол, придвинувшись к нему в кресле. Раскрывает дело и бегло прочитывает титульник и первую страницу. - Мне сообщили, что у вас годовщина, - он, не глядя, заговаривает, листая дальше. - Скажите, что с вами происходит сейчас. Григорий напрягается ещё сильней, смотрит почти с ненавистью на психиатра. Его руки, бывшие на подлокотниках кресла, сжимают дерево до побеления костяшек, а нога отстукивает какой-то тихий ритм. Вильгельм считывает это и, выгнув бровь, поднимает глаза на мужчину. - Григорий Фёдорович? - Да, Василий, простите, - Волжский выдыхает сквозь зубы, опуская взгляд на подлокотники. Успокаивает бешеное дыхание, перестаёт стучать ногой и расслабляет пальцы рук, отсчитывая в уме: "Раз, два, три, четыре...". Поднимает голову и смотрит на врача, натянуто улыбнувшись. - Простите, я.. - Понимаю, не беспокойтесь, - Вильгельм решает использовать другую тактику. Встаёт, подходит к мужчине, садится на край стола и, нагнувшись к Григорию, протягивает руки. - Григорий Фёдорович, подайте свою руку. Волжский удивлённо смотрит, но молча слушается, тянет к тонким белым рукам немца свою жилистую чуть загорелую, всю стянутую морщинами. Твангсте одобрительно кивает и улыбается, берёт его руку в свою ладонь, сжимает слегка и поглаживает костяшки узловатых пальцев своими. - Успокойтесь, дорогой, - каждое касание почему-то отзывается в Григории каким-то приятным чувством, которое неизменно расслабляет, успокаивает, убивает всякую мысль в голове. Пациент опускает голову на спинку кресла и смотрит пустыми, но не от боли или страданий, а от расслабления, глазами в потолок. - Вот... хорошо. Хорошо, - он слышит улыбку в голосе врача и, подними он голову, увидел бы её и на его тонких розоватых губах, но поднимать голову не хочется. Хочется смотреть в потолок, ощущать приятные прикосновения психиатра и ни о чём... ни о чём не думать. - Расскажите, пожалуйста, всё, - Твангсте не оставляет в покое, заставляет мозг заработать, и Волжскому это не нравится. Он сдавленно дышит, когда перед его испуганными глазами пролетают картинка за картинкой чёртовы бои, раненые, трупы, генералы с их громкими голосами, безнадёжность, кующая всех в кандалы отчаяния... - Нет, нет, нет, нет, нет! - Григорий выдирает руку из руки немца, хватается за голову ладонями и взволнованно смотрит на врача, покраснев. Глаза его загорелись алым, он дрожит весь, а нога вновь отстукивает проклятый ритм. - Нет, нет, простите, нет! Вильгельм понимает, что оплошал, осторожно касается напряжённых плеч пациента, оглаживает слегка, очерчивая проступающие сквозь ткань мускулы, и ласково шепчет, улыбаясь. - Гриша, пожалуйста, расскажи... выскажись, дорогой мой, и станет легче, обещаю. Мы справимся с этим вместе, хорошо? Только расскажи, что ты видишь, что ты чувствуешь, и я помогу, и мы сможем... Вильгельм блестит янтарями, когда Григорий обращает на него взгляд. Янтари привлекают блеском, и Волжский вдруг понимает, что не может отвести от них глаз. Смотрит в золотые глаза, привлекаемый их красивым свечением, и чувствует, как успокаивается, как дыхание приходит в норму, а нога расслабляется, картинки перед глазами рассеиваются, распарываемые блеском янтаря. - Ну что? - Вильгельм улыбается, и Волжский впервые, быть может, ощущает такое сильное желание поцеловать его, но вовремя глушит: не сейчас, не тогда, когда он в таком состоянии. - Говори, дорогой, я весь внимание, - голос обволакивает сознание, и Григорий слушается, пребывая в приятном плену этого голоса, рассказывает всё, что видит, свой сон, свой страх, долго говорит, увлекаемый блеском янтаря. А Вильгельм улыбается будто насмешливо, но Волжский так уже не считает. Смотрит на него своими янтарями, оглаживает плечо рукой и сидит... так близко, что дух захватывает. - Вы.. вы обещаете?.. - замолкнув на мгновение, спрашивает Григорий, ощущая острую потребность в подтверждении обещаний Твангсте, произнесённых ранее. Прикусывает губу нервно, краснеет весь от волнения. - Конечно, обещаю, Гриша, я от своих слов не отказываюсь, - Вильгельм снисходительно улыбается и подходит к пациенту, соскользнув с края стола. - Хочешь? - спрашивает, раскинув руки в стороны. - Да, - Григорий мигом встаёт и обнимает врача, голову кладёт на его левое плечо. А янтари всё так же блестят, увлекающие Волжского рассказать всё. Сегодняшняя тема - трудный подросток. грязь R, Пятигорск, AU: все люди, буллинг, размышления воспоминания, подростки, школа, tw: мат. Гоша смеётся, краснея от смеха, и все вокруг тоже смеются его шутке про Чапаева, уже несмешной, сказанной в сотый раз, наверное. А по ночам соскабливает сало с волос, выдирая пряди дрожащими от ярости пальцами. Смотрит в стену напротив большими, навыкате, глазами, грязь даже в этом чистом взгляде, Гоша знает. Грязь везде - на его пальцах, когда он, выдернув очередную прядь, смотрит на них, на его лице пластом лежит, утром окатило из лужи, в его сердце, забила клапаны и все дырки, прорезанные его мучителем. Блядство. - Гоша, у тебя опять два по математике! Собираешься исправлять, м? Голос матери доносится с жаркой, затопленной ароматами горячего мяса кухни. Гоша фыркает, оглядываясь на чуть дрогнувшую дверь своей комнаты, запертую на щеколду, и вновь смотрит на свои пальцы, в его глазах обретающие чёрные пятна. Он не удосуживается ответить, его слова матери ни за что не задевают, ему на них глубоко до пизды. Ему вообще на всё до пизды... ведь правда же? Ему ведь плевать?.. Какой-то дылда берёт его за шиворот и, заткнув ему рот грязной, исписанной синими чернилами ладонью, несёт в кабинку и окунает в унитаз, как можно сильнее давит, пока Гоша захлёбывается вязкой мочой. Он слышит громкий хохот его свиты, задыхается и уже закрывает глаза, не надеясь на то, что переживёт это. - С тебя хватит, - он, как сквозь толщу воды, различает голос главного в этой стайке, чувствует, как его ставят на дрожащие ноги, и усиленно моргает, мало что понимая. - Клоун, бля. Идёмте, братаны, его пока не трогаем. Парень машет рукой своим, и те, отпуская последние колкости и оскорбления, торопливо уходят вслед за своим повелителем, хлопая дверьми мужской уборной. А Гоша, схватившись за горло, сдавленно выкашливает грязную воду, нагнувшись над холодным паркетом, сбрызнутым пятнами грязи с ботинок этих тварей, рукой придерживается за раковину. Успокоившись, разгибается, прислоняется к стене рядом с мойкой, так и не выпустив белый край из пальцев, и переводит дыхание, подняв глаза кверху. - Гоша! Дверь вздрагивает под сильным напором. Гоша мигом озирается на неё, прячет выдернутые пряди в мусорную корзину под письменным столом и падает на стул за ним же, наклонясь над тетрадью, от которой отвлёкся. - Гоша, открой дверь. Гоша не отвечает, что-то ручкой написывает на листе в клетку, какие-то руны и знаки, ему непонятные, и, весело, почти обречённо улыбаясь, закрашивает их синим, скрывая свои уродства. - Гоша. Пожалуйста, отопрись. Гоша переводит удивлённый взгляд на дверь, потом вновь смотрит на свои художества. Вздыхает тяжело и, выдернув тетрадный лист, бросает его в урну. Встаёт со стула на колёсиках, подходит к двери на негнущихся ногах и касается рукой ржавеющей щеколды. - Мам. - Что? - Обещай не ругаться. Гоша слышит тяжелый, сиплый вздох по ту сторону и отдёргивает руку. Кусает губы до крови, смотря в белое дерево. - Мама. - Я постараюсь, ладно? Теперь открой дверь. Гоша выдыхает, смотря на носки ног. Поднимает взгляд на щеколду, пальцами быстро отодвигает засов в сторону и отворяет дверь. - Гоша, Боже ты мой, что произошло? Мать, красная от волнения, сразу, по приходе, берётся ладонями за Гошино лицо и охает, замечая царапины над бровью. Гоша смотрит на неё не то удивлённо, не то с безразличием, почти не двигается под её руками. - Ничего серьёзного. Обычный ответ на обычный вопрос. - Поцарапал браслетом. Врёт как дышит. - Не ври, милый. Мать считывает эмоции слишком правильно и слишком быстро. Когда Гоша не отвечает, она, мягко улыбаясь, обнимает его, прижимает к своей груди, пока он кладёт голову ей на правое плечо. И двойка уже становится гораздо менее важной. Мать ведь не глупая, давно уже знает, что в этой дрянной школе над её мальчиком издеваются. Лишь обнимает руками, целует в золотистые кудри и гладит по спине, успокаивая затрясшегося в рыданиях юношу. - Я с тобой, ладно? Я рядом, малыш. Ты справишься с ними, я верю в тебя... Шепчет какую-то утешающую ложь, касаясь губами уха. И Гоша верит, пропадая в простом желании наивности. они всегда красные NC-17, Москва/Петербург, Мурино, tw: смерть, отеческие чувства, родительская любовь, психология. Саша мог понять многое. Но это выходит за все границы. - Серьёзно?! Миша, ты блять серьёзно?! - он сверкает гневом, так и искрится, размахивая рукой с зажатой в пальцах бумагой, смотрит с ненавистью во, вроде бы, любимые голубые глаза. - Боже, ты даже обсценную лексику вспомнил, - Михаил, кажется, считает это забавным, усмехается, как обычно, почти фальшиво, не глядя на собственного мужа. Лишь глотает горячий американо из чашки, принесённой симпатичной секретаршей, и не отрывает взгляда от экрана компьютера. - Это не смешно! - Александр срывается на крик и только сейчас замечает слёзы в дрожащем голосе. Ставит руку на стол, громко ударяясь костяшками, сминает чёртову бумагу, краснея от ярости. - Ты понимаешь, что ты делаешь?! Что ты творишь?! - он не пытается скрыть своих эмоций, утирает рукавом пиджака слёзы и не сводит напряжённого взгляда гневных серых глаз с мужчины. Михаил не удостаивает его ответом. Кивает лишь слегка, и лишние люди торопливо покидают переговорную, хлопая плотными дверьми. Он отпивает ещё кофе, стукает чуть керамикой, располагая чашку обратно на месте, закрывает ноутбук и поднимает резко покрасневшие глаза на Романова. Покрасневшие - Александр сдавленно выдыхает, испуганно бледнея, ощущает, как ноги задрожали. - Мои приказы не обсуждаются, - говорит равнодушным голосом, а смотрит сурово и злобно своими краснеющими глазами. Красные пятна размывают прежний голубой, от этого - дрожь пробирает. - Никем из моих подчинённых, - отрезает, как ножом, ухмыляется для пущей убедительности. Откидывается на спинку кресла, руки складывает под головой в замок и смотрит весёлыми резко голубеющими глазами на Александра. Так, будто всё хорошо. - Съездим в усадьбу Толстого на выходных, любовь моя? - воркует почти влюблённо, улыбаясь ласково. А в голубых глазах исчезают последние красные пятна и появляется огонёк желания. Александр злобно рыкает что-то оскорбительное в ответ, до того оскорбительное, что Михаил даже подрывается с места и испуганно смотрит ему вслед, когда он уходит, нарочно не закрывая дверей. *** Денис непонимающе смотрит на отца, когда Саша, разувшись и сбросив с себя пальто прямо на пол, чего с ним случалось только в минуты сильнейших душевных потрясений, подходит к сыну и заключает его в свои тёплые объятия. Ещё больше его удивляет то, как быстро ткань на его правом плече мокреет, наполняясь солью, и он обеспокоенно спрашивает, гладя отца по голове: - Пап?.. Всё в порядке? Саша не отвечает, тихо всхлипывает, не объясняя своих чувств, гладит рукой по худой мальчишеской спине, не может успокоиться. - Пап, ты меня пугаешь, - уже твёрже говорит Денис, отстраняя за плечи от себя отца. Смотрит строго в его покрасневшие от слёз глаза, держась пальцами за тонкие отцовские плечи, и взглядом требует ответа. - Пап, объясни. Что такое? Александр молчит пару минут. Всматривается в озабоченное лицо мальчика, его мальчика, силится запомнить каждую черту: ярко выдающиеся скулы, бледность, его собственную, по наследству перешедшую Романову-младшему, большие серые глаза, чуть взлохмаченные каштановые волосы. И чувствует, как очередная слеза скатывается по красной щеке. - Дёнь, малыш... - Александр ладонью касается бледной щеки сына, гладит пальцем, очерчивая скулу. - Дёнь, прости меня, прости, пожалуйста, прошу, прости меня... - он бессвязно шепчет извинения дрожащими губами, когда шёпот срывается на всхлипывания, и он обнимает сына, и роняет слёзы в его свитер. - Папа, пап... что произошло? - Денис тихо спрашивает, встревоженно смотрит на отца, обнимая его за тонкую шею своими тонкими руками. - Миш- Отец странно осекается, Денис сразу подмечает это и настораживается. - Московский подписал указ... - Саша сглатывает рыдания, отстранившись ненамного от сына, утирает рукавом бадлона глаза, тихо продолжая. - О включении твоего города в состав Санкт-Петербурга. - Что?.. Саша поднимает на него красные от слёз глаза, смотрит с печалью, молчит, позволяя переварить ему это. Лишь гладит руку мальчика, взяв её в свою, целует по временам костяшки пальцев. - Папа? Что это значит? - Денис бледнеет, переводит неверящий взгляд на отца, смотрит испуганно и непонимающе, осознаёт лишь одно: это очень плохо. - Папа, объясни! Папа! Я умру?! Папа! - его бьёт дрожь, он цепляется пальцами за отцовские плечи и сразу отпускает их, смотрит то в отцовские туманы, то в точку в стене, старается осмыслить и не получается, страх накатывает волной, топя всё остальное. - Тшш... - Александр, видя, что юношу бьёт паника, обнимает сына, прижимает его к себе, пальцами расчёсывает каштановые кудри, шепча ему в область шеи что-то успокаивающее, хотя сам не в состоянии успокоиться, сам ощущает, как щёки влажнеют под слезами. - Тшш, мой милый, мой дорогой... я люблю тебя, Денис, слышишь?.. *** Александр не отпускает руку сына до конца. Мальчику стало плохо почти сразу после известия: он закашлялся и, сдавленно хрипя, повис на отце без сознания. Мужчина испугался, торопливо поднял сына на руки и унёс в его спальню. Положив на кровати, он укрыл его одеялом, подложил под голову подушки и терпеливо ожидал, когда Денис очнётся. Теперь ему хуже, он кашляет без остановки, по временам выхаркивает кровь. С каждым часом... с приближением полуночи ему всё хуже, и кашель сильнее. Саша только успевает подавать мальчику бумажные платки и бросать использованные в урну, притащенную из кухни, теперь стоящую возле кровати. - Дёнь, тебе хуже? Слабость? - Александр тихо спрашивает, утирая тряпкой кровь с губ сына и мокроту. Сидит рядом, на краю постели, держит в другой руке холодную ладонь мальчика и старается не плакать. - Кха, да, - Денис сдавленно дышит, грудь давит, горло будто в тисках, дыхание затруднено, и в целом ему очень плохо. - Пап, мне очень... очень плохо, - говорит через силу, перебарывая нечто, сжавшее горло, смотрит покрасневшими от слёз глазами на отца. - Милый... - Саша, лишь бы не показать новых слёз, чтобы не расстроить сына ещё сильней, обнимает мальчика. - Малыш, ты справишься, слышишь? - Смысл, папа, теперь, - Дёня вновь раскашливается, выхаркивает очень много крови, попадает Саше на бежевые бадлон и брюки и на постель, загрязняя их, но Александру плевать. Он подаёт новый бумажный платок, утирает заалевшие губы и подбородок сына тряпкой и целует мальчика в висок, вновь обнимая. - Я умру, и это уже точно. - Не говори так, Денис, не говори, прошу... - тихо просит отец, почти плача, целует в темя, в волосы, в лоб, куда попадёт, оглаживая спину под мокрой от жара футболкой. Ещё часы пролетают, сменяются с шести на двенадцать почти незаметно и так, чёрт побери, быстро, что Александр готов возмутиться, но как же не до этого... Денису плохеет, плохеет до того, что он больше не может держать самостоятельно голову, и Саша помогает ему лечь на постели. Денис весь дрожит, предчувствуя смерть, белый, кажется, что сердце уже почти не бьётся, настолько оно замедлило сокращение. Он почти не говорит, только кашляет очень сильно и выхаркивается кровью и слизью, которые Саша осторожно утирает с его губ и подбородка. Сам Александр бледный, взволнованный донельзя. Вцепился пальцами в уже парализованную руку сына и держит её в своей, сжимает крепко, ощущая холод смерти. Смотрит слезящимися глазами в лицо Дениса и старается не плакать, и в горле копятся слёзы и рыдания. Часы в прихожей отстукивают двенадцать. Саша оглядывается на них, переводит взгляд на сына и сдавленно рыдает, когда вместо его милого мальчика, его Дёни остаётся лишь белый пепел, собранный в комочек у подушек. - Нет, Денис! Нет, мой малыш, моя радость, моё солнышко... Дёня... - громко шепчет он, всхлипывая и обагряя солью простынь, резко очистившуюся от мокроты и крови. Собирает руками пепел и прижимает к сердцу - единственное, что осталось от его сына. Тема: 2008 без современных гаджетов. водка R, Москва/Красноярск, AU: все люди, пьяные, бизнесмены, нулевые, tw: алкоголь, мат. Михаил заканчивал собрание, когда в переговорную, даже не постучавшись в стеклянную дверь, влетела Оксана, бледная от испуга. - Михаил Юрьевич, там... там... Московскому не нужно знать, кто там и что он делает. И так ясно. - Господа, думаю, на этом собрание можно завершить, - он, фальшиво улыбнувшись, обращается к людям, поднявшись со своего кресла во главе длинного стола. - Согласен, согласны... Михаил быстрым шагом пересекает коридор, пробегается по лестнице, на ходу вытаскивая из кармана классических чёрных брюк пачку сигарет, и почти бежит в холл, откуда слышится шум голосов, по временам женский взвизг и грохот падающих со своих мест статуэток. - Что здесь происходит? Михаил останавливается у стойки администрации, окидывает строгим взглядом фойе и смотрит на старого мужчину-администратора в ожидании разъяснений. Двое сильных охранников удерживают до сих пор бушующего красноволосого пьяницу. Михаила он привлекает диким криком в его сторону: - Грабитель блядский! Московский выгибает бровь, не то чтобы понимая, почему незнакомый ему алкоголик его так назвал. Прищуренный глаз пробегается по вусмерть напившемуся парню: лицо красное от глупой и непонятно на что направленной ярости, глаза заплывшие и впавшие, зелёная их радужка потускнела, красные, с тёмными, почти чёрными, кончиками, волосы всклокочены и спутаны в какой-то жиже, дрожь бьёт тонкое, худое тело, он еще стоит на своих двоих, а слабыми руками ещё и пытается вырваться из крепкой хватки абсолютно трезвых охранников, натянувших на лицо маску непроницаемости. - Это что за ещё фрукт? - спрашивает Михаил, обратившись к дрожащему в страхе мужчине-администратору. - Не знаю, ей-богу, Михаил Юрьевич, понятия не имею, припёрся и давай орать, и крушит всё в округе, еле-еле уняли, - торопливо тараторит старик, краснея аж от волнения, платком вытирает пот со лба. - Не уняли вы его ничерта, - Михаил уже не смотрит на мужчину, усмехается, глядя в обозлившиеся ядовито-зелёные глаза пьяницы. *** Они сидят на какой-то крыше, Руслан держит, одной рукой обхватив за горло, бутылку финской и отхлёбывает немного прямо с горла, не особо стесняясь уже Мишиного рта. Московский смеётся, оглядывая помутневшими глазами свой рабочий костюм: на брюках на коленях грязь и кровь - пока добирались до чёртовой крыши, чуть не поломали себе всё, что только можно поймать, - рубашка почернела будто, щёк касались грязные ладони Руслана, и теперь они тоже слегка черны. - Бля, Рус, а как я на работу вернусь? - он, весело улыбаясь, обращается к Енисейскому и возмущённо краснеет, забирая у него прямо из губ почти конченную бутылку. - Какого хера?! Руслан сдавленно смеётся, а потом, когда Миша заглядывает одним глазом внутрь бутыли, откровенно ржёт, чуть не падая с фронтона, благо Московский вовремя удерживает, хватая его одной рукой за талию. - Ну блять, ты мне ещё тут... - Миша притягивает его к себе и тут резко встречается с ним взглядами. - ...упади. Как-то забывается початая бутылка водки, как-то забывается крыша и небо, почти розовое над головой, как-то забывается, что внизу могут быть люди, и их могут заметить, как-то забывается, что это негативно отразится на репутации Миши, да и вообще забывается то, что он какой-то топовый директор. Миша забывается, позволяет себе тонуть в этих ещё тогда привлёкших его ядовито-зелёных глазах, резко посветлевших под почти нежным взглядом голубых Мишиных. Руслан чувствует лишь руку на своей талии и глаза, с какой-то непонятной лаской заглядывающие в его, знает, что они желают узнать его, проникнуть в глубину его, и ему это не нравится. Зелёные глаза темнеют, закрывая доступ всякому сущему, а рука с талии снимается, и Руслан отодвигается, невольно прижимая к груди колени. - Рус, я.. прости, - Михаил не знает, что говорить, но чувствует, что как-то задел его, краснеет чуть от волнения и стыда и, чтобы скрыть их, берёт бутылку и приканчивает её в два глубоких глотка, глазами наблюдая за Русланом. Он ведь сам не знает, что ему приглянулось в этом противном беснующемся алкоголике, явившемся неделю назад в его фирму и чуть не разгромившем фойе. Он тогда велел ему отпустить и повёл к себе в кабинет, где они неожиданно разговорились, потому что оказалось, что Руслан когда-то учился с Мишей в одной школе, правда, недолго, но и этого было достаточно. После этого они обменялись телефонами, и вечером Миша сбежал от сварливой жены, в очередной раз бывшей в ужасном настроении, к Руслану, пригласиашему его на свой день рождения, на котором они напились в хлам и очень сблизились. Регулярные вылазки из офиса и дома стали для Миши обыденностью, Руслан обрёл очертания недодруга-переприятеля, а сам Миша однажды ощутил давление в брюках, стоило Руслану снять из-за жары мешающую футболку. - Всё в порядке, - Руслан прижимает колени ещё ближе к груди, руки сцепляет на них в замок, кладя голову поверх, и смотрит с какой-то невыразимой грустью вниз. Миша незаметно давится водкой, смотря на него сейчас. Руслан на фоне розовеющего за его спиной заката просто восхитительно мрачен, ему лишь не хватает почти подросткового капюшона, а ведь Мише раньше подобная хренотень не нравилась. - Рус.. Рус, повернись ко мне, - Московский тихо просит, убирая пустую бутылку куда-то в сторону. - Что? - Руслан поворачивает голову, неизменно раздражаясь, и выгибает бровь, ощущая приятное прикосновение мокрых после водки Мишиных губ к своим. Миша почти без языка, отстраняется через несколько секунд и громко выдыхает перегаром, смотрит на Руслана в ожидании его реакции. Руслан ухмыляется. - И это ты зовёшь поцелуем, Московский? - Научи тогда правильно целоваться, Руслан, коли это неверно, - усмехается Миша, безошибочно угадывая ответ - скрытый смысл слов. - Вот и научу, потом на жене опробуешь, - Руслан подмигивает, встаёт на колени перед ним и, обхватив ладонями его лицо, отпечатывается губами на его губах. Телефонов не было, говорили они лишь в офисе, - Руслан обладал исключительным правом разрешения на визит, - но и этого было достаточно. Мише нужна была достойная разрядка, - супруга его уже давно не подпускала к себе, да и не любил он её уже очень давно, чтобы хотеть её, - а Руслана устраивало быть его любовником и ухмыляться во всегда такое удивлённое лицо, когда очередной такой любовник покидал его квартиру перед приходом Миши. Это был их две тысячи восьмой. Тема сегодня: волны моря. буревестник R, Владивосток, море, шторм, размышления, психология. Вова смотрит на море. Холодная жидкая соль касается его стоп и обмывает их, забираясь меж тонких длинных пальцев. Приятная щекотка. Ветер обдувает сзади, мнимо яростно нападая на спину, прохладой касаясь боков. Иссиня-чёрные, как галька, волосы развеваются, послушные порывам ветра. Вова прикрывает глаза и откидывает голову, улыбаясь. Руки опираются на серо-белые камни, ноги умываются холодной водой, а тело - прохладным бризом. Что может быть лучше? Вечереет быстро. Небо на западе уже краснеет, солнце золотой полоской выступает совсем на чуть-чуть из-за линии горизонта, пока остальная часть небосвода уже темнеет и блестит белыми звёздами-точками. Луна аккуратно выплывает со своей свитой из сияющих жемчужин, и на их фоне она почему-то кажется Вове белоснежным клыком-кулоном. Облаков почти нет, и ничего не запрещает видеть звёзды и их королеву и их медленный ход по небу. Людей тоже нет, в такое время они трутся на рынках или отдыхают дома, стараясь залечить обожжённые солнцем участки своих нежных тел. Вова усмехается. Лето. Он с уверенностью может сказать, что, не будь он тем, кем является, он бы был летом. Прохладные чёрные ночи с сияющими звёздами и луной, холодное мороженое самых разнообразных оттенков, горячее солнце в полдень, оставляющее плечи гореть красным. И холодная вода у стоп. Вова заглядывается на волны. Они совсем уже маленькие, близок отлив. Вода темнеющая, глубокого синего цвета. Вова слышит резкий свист ветра у своих ушей и, насторожившись, оборачивается. Расслабленная улыбка спадает с губ, брови нахмурены. Он пристально следит за волнами, тянется рукой к воде и зачёрпывает немного, пробует её на вкус и сразу сбрызгивает с ладони и со рта. Поднимается на твёрдых ногах, идёт по гальке к оставленным у будки спасателя сланцам, стряхивает с ног песок и надевает шлёпанцы, когда видит почти сливающуюся с темнотой тень. - Вов? Он поднимает глаза на тень, смотрит строго и настороженно, совсем на себя не похож - не напоминает того пай-мальчика, текущего по аниме и одному северо-западному городу. - Скоро шторм, - Вова говорит кратко и всё же не успевает: шумный порыв ветра заглушает окончание фразы, а волны бьют сильнее по берегу, поднимаясь выше и выше. Вова оглядывается на них, переводит взгляд обратно на смотрителя пляжа. - Думаю, на сегодня можно закончить. Мужчина кивает, понимает без дополнительных разъяснений. Пропускает Володю, и юноша уходит, шлёпая мокрой обувью по занесённым песком доскам. Небо резко хмурится за его спиной, темнеет, набегают тучи и заволакивают звёзды и луну тёмной пеленой. Пропадает и красное, и синее. Над морем летает буревестник, громко гаркая. Шторм действительно начинается. Тема: арахнофобия в темноте. убивай темноту PG-13, Мурино/Салехард, флафф, романтика, фобии: арахнофобия и боязнь темноты, забота/поддержка, сумерки. Сколько себя знает Денис, он всегда боялся чёртовых пауков. Мерзкие существа с восемью лапками, со множеством этих их чёрных глаз, большей частью тёмные и противные до тошноты... бррр. Интернет назвал эту боязнь арахнофобией, и, кажется, он прав. Его правоту подтверждает случай, однажды произошедший с Денисом. Это был жаркий летний день и не менее тёплый летний вечер, когда в Петербург приехала Саване. Не то чтобы Денис не ожидал её приезда, совсем нет, она писала о том, что скоро будет. Но, несмотря на это, он всё равно не смог совладать с волнением, ожидая, пока её самолёт опустится в Пулково. - Пап, сколько ещё? - он иногда обращался к отцу с этим вопросом, почти изведя себя им. Александр хотел уследить за сыном, так что сейчас находился с ним в аэропорту. Его не донимало волнение, в отличие от его сына, он был наоборот, спокоен и лишь ласково смотрел на мальчика, снисходительно улыбаясь. - Ещё минут пятнадцать, - кинув мельком взгляд на часы, ответил мужчина и вновь посмотрел на Дениса. - Не волнуйся, милый, всё хорошо пройдёт, - улыбаясь, сказал он, потрепав сына по голове. Денис не ответил. Искусал губы в ожидании, ногти боялся грызть под взглядом отца, а глаза почти постоянно смотрели на электронное табло впереди, у потолка. "Салехард-Петербург. Прибытие: 16:00" Зал ожидания уже до ужаса ему опротивел, все эти хмурые взрослые люди с чемоданами, кто в шляпе, кто в шапке, кто с очками на носу, но совсем не такие, как его отец, не жизнерадостные, а наоборот даже... Белые окна уже пляшут перед глазами, в ушах всё смешалось: хлопки дверей, гомон людских голосов, стук чемоданов, ставившихся на пол, громкий грохот садящихся и взлетающих самолётов... - Денис! Денис различил среди всего этого назойливого гула тонкий девичий голос, несомненно, ему знакомый, почти родной... Он поднял голову и глазами оббежал помещение в поисках той, которую ждал последние часы. Александр заметил его оживление и улыбнулся, гладя по волосам мягкой ладонью. - Она позвала? Денис лишь кивнул, сейчас увлечённый совсем не отцом, хотя, конечно, он не переставал любить и его. Наконец, из общей массы курток, рубашек и футболок его напряжённый взгляд выхватил её. Невысокая, с него ростом, девочка с короткими чёрными волосами, улыбнувшись чёрными губами, помахала рукой. - Беги, рыцарь, - усмехнувшись, прошептал Александр на ухо сыну. Мальчик покраснел, прошипел что-то обиженное и побежал навстречу Саване. Девочка чуть не задохнулась в объятиях, в которые её заключили, и побледнела. - Дёнь, ты меня сейчас задушишь... - Ой, прости-прости, - лукаво улыбнувшись и ни капли не раскаиваясь, сказал Денис, отстранившись. - Как ты? - он сразу изменился в лице, встревоженно посмотрел на неё, и девочка поспешила его успокоить. - Всё хорошо, - улыбнувшись, ответила она. - Я тоже хочу тебя обнять! - она, не дождавшись того, что он скажет, крепко обняла его. Весь день они гуляли по городу, в котором Саване была от силы раза два, и то из-за Дениса. Младший Романов сводил её в самые разные места Петербурга, кроме музеев и театров: подростки не особо увлекались этим, не в обиду Александру. Пообедали они в Макдональдсе и чувствовали себя при этом так, будто совершают что-то незаконное, и от этого им было весело вдвойне. Свечерело быстро. Солнце закатилось за горизонт, там, где оно было перед тем, как исчезнуть, расплылось красновато-розовое пятно заката. На Петербург сошли сумерки, приятно-полутёмные, и город обожгло фонарями и фарами, и золотыми окнами многоэтажек, и приятным жёлтым светом центра. Как там говорят? Темнота - время молодежи? Кажется, это правда. В сумеречном свете Денису стало намного привычнее и легче общаться с подругой, нежели при свете дня, впрочем, Саване чувствовала то же самое. - А Микув что говорит? - они говорили о чём-то для них совсем не важным, это читалось по их лицам, улыбающимся какой-то странно-загадочной улыбкой, понятной только другому. - Не знает пока, что делать, - Саване грустно посмотрела на Дениса. Они сидели на скамье, в укромном уголке Александровского сада (при входе в него они тихо засмеялись, почти одновременно высказав: "И здесь отец преследует нас"). Было свежо, где-то в кроне дуба наверху пели какие-то птицы, отсюда было далеко до дороги, её противного гула не раздавалось, и это успокаивало. Они замолкли, проникшись внезапным очарованием вечера и этого сада, и птичек, и шелестящей над ними листвы, и... друг друга. Саване ласково улыбалась, глядя на него, а он мягко смотрел на неё, медленно пододвигая к ней свою руку. - Аэ... - он покраснел, чувствуя себя очень неловко, когда случайно коснулся её пальца своим. Саване вопросительно смотрела ему в лицо, выгнув очаровательную чёрную бровь. - Можно? - Денис коснулся ещё раз пальцем её пальца, смотря не на неё, но на её маленькие пальцы у его руки. Саване вместо ответа, ухмыльнувшись, переплела их пальцы и сжала в своей ладони его, приподняв над доской скамьи. Денис покраснел ещё гуще, пока Саване с ласковой, но уверенной улыбкой оглядывала его лицо. И вот, блин, надо же было в этот прекрасный момент прыгнуть какому-то тарантулу на Дениса! - ААААААА! ПАУК, САВАНЕ, ПАУК! Денис, повинуясь рефлексу, вскочил и отпрыгнул от скамьи подальше, побледнев, пальцем указывая на чёрное существо, восемью лапками перебирающего на доске. Он затрясся в страхе, глаза почти выкатились из орбит, ему стало плохо. - Что? Денис! - Саване сначала нахмурилась, не понимая, что происходит, потом увидела, как друг падает, и подлетела к нему, мигом сорвавшись с места. - Дёнь, ты чего?! Дёня! - она успела подхватить его на руки, но поднять, очевидно, не могла. Она села на дорожку, положила его голову к себе на колени, придерживая её рукой, другой хлопая по его щекам в попытках разбудить. Она испуганно смотрела в его лицо, сама бледная от волнения. Через пару минут Денис разлепил веки и мутноватым взглядом разглядел Саване. - Саване? Что такое, где мы... - он попытался привстать на локтях, но Саване не позволила. - Полежи пока, очухайся окончательно, вот, - она достала непонятно откуда воду, купленную ими на пути в сад, и всучила ему в руку. - Попей. Денис испугался её строгого и сосредоточенного лица, поэтому выполнил без вопросов её указание. Отпив немного из почти пустой бутылки, он протянул ей. Она убрала её куда-то и вновь заговорила. - Встаём. Ходить можешь? - Могу, - насупившись, ответил Денис. - Тогда смоги, - усмехнувшись, парировала Саване, поднимаясь. - Давай сюда, - она протянула ему руку, и он, обиженно на неё глядя, всё-таки ухватился и встал. Они присели на ту же скамью, благо противного паука уже не было. Они молчали долго, Денис грустно смотрел куда-то вперёд, Саване же смотрела на него. Его вывело из размышлений то, что она заправила ему прядь за ухо. Он мигом повернул к ней лицо и заалел под её нежным взглядом. - Прости, что тебе пришлось.. мне помогать, да и вообще... - начал он тихо, запинаясь, отводя глаза, когда почуствовал, как её пальцы подцепили его подбородок, и она подняла его голову, заставляя смотреть ей в лицо. - Не извиняйся, Денис, - она ласково улыбнулась. - Тебе не надо извиняться за твою фобию. Ты ведь не виноват в том, что боишься пауков. Я вот.. темноты боюсь, - она испуганно оглянулась на сгустившиеся вокруг них сумерки. - Но ты ведь не шарахаешься в обморок, - грустно сказал Денис. - Да, только потому, что ты рядом, - она счастливо улыбнулась и вдруг наклонилась к нему. - Давай будем помогать друг другу? - Как? - Денис только и мог из себя это выдавить, да и что тут ещё можно сказать, когда девушка твоей мечты дышит тебе в губы. - Я буду убивать пауков, а ты... - она помолчала, сжав губы, и улыбнулась. - А ты будешь убивать темноту. - Договорились, - Денис чувствовал, что это и нужно было сказать, и, улыбнувшись, обхватив Саване за шею рукой, поцеловал её. Это был тёплый летний вечер, ставший ещё теплее, когда Саване положила голову ему на плечо.