города

Тема: раннее утро. охуенно R, Екатеринбург/Челябинск, флафф, утро, романтика, размышления, психология, прикосновения. Юра просыпается раньше. Ставит руку на постель, согнув её в локте, на ладонь укладывает голову и смотрит. Нежно так, как ни на кого, даже на Аню, не смотрел. Чёрные глаза блестят, лицо размягчается и светлеет, даже бледность не так заметна. Мерно грудью дышит, не облачённой в извечную чёрную футболку, губы в ласковой улыбке изогнулись. Костя лежит головой на краю большой подушки, его носа почти касается застёжка-молния. Он сопит слегка во сне, но такой милый, Юра насмотреться не может, как и взгляда отвести от этого кроткого спокойно-расслабленного лица с небольшим лбом, плотно сжатыми в полоску губами и лёгким подбородком. Юра старается не разбудить Костю - он вчера поздно вернулся, устал очень, и Юре правда не хотелось его утруждать... Но Костя, наконец-то взаимно любящий, на все его попытки извиниться и откреститься от желания лишь обнимал и целовал его... Юра перестал бормотать ненужные слова после прикосновения тёплых губ к своей шее, а забыл о том, что произошло, - после прикосновения их же к низу живота. И теперь лежать рядом с Костей, смотреть на него, когда он так мило спит после одной из множества их бессонных ночей, - счастье. Юра принюхивается. Запах утра, приятный, как морской бриз, перемешавший ароматы с улицы, - оладушки, кем-то испечённые в квартире чуть ниже, кофе, тянущийся с этажей неподалёку стоявшего офисного здания, сигарет, старых, засаленных, пролежавших в кармане забулдыги не пойми сколько лет, - и запахи их квартиры - сгоревший омлет, который третьего дня не получился у Юры, что привело к очередной ночи извинений, одеколон, Костя сбрызнул им ключицы, шею и запястья, и Юра чуть было не обвинил его в измене, всё те же приторно пахнущие вонючие сигареты, от которых Юра не мог отказаться, хотя и Костя просил его поцелуями и прикосновениями. Юра осторожно касается пальцем Костиной щеки и отдёргивает руку, стоит Косте недовольно поморщиться. Но Костя не просыпается, и Юра ведёт пальцем по скуле, очерчивая её. Он улыбается, когда палец доходит до губ, водит по нижней, ощущая шершавость. Юра не любил просыпаться рано, но с Костей почему-то постоянно хотелось раньше. Он не любил ранних утр, точнее сказать, он утр не любил вовсе, предпочитая покидать тёплую постель в одиннадцать, а то и позже. Но с Костей всё как-то неуловимо меняется, и Юра не успевает подметить, когда и как, а просто... привыкает к изменениям и даже радуется им. Палец заползает в рот, и Юра сдавленно дышит, когда чувствует, как мокрый горячий язык касается его, а потом облизывает. - Ты что делаешь, Юрка? - улыбаясь, спрашивает Костя, а Юра торопливо отдёргивает руку и, виновато краснея, смотрит на него. - Иди ко мне, - Костя протягивает руки, и Юра послушно льнёт к его груди и обнимает его обеими руками, носом прижавшись к мускулистой, не то что у Юрки, груди. - Как себя чувствуешь? - Костя поглаживает чёрные жирные волосы ладонью, улыбаясь. - Охуенно, - Юра улыбается и прижимается ближе. Охуенное утро, и Костя с этим на сто процентов согласен. Тема: сухое дерево. волдыри R, Псков/Вел.Новгород, осень, депрессия, забота/поддержка, усталость, птицы, деревья. Жизнь потрепала всех. На всех оставила раны, всем причинила несчастья и страдания, на сердцах отпечаталась ударами ножа. Всех осушила, как стакан добротного вина, как болото осушивают госвласти, как бельё сушат на верёвках во дворике деревенского домика. Осушила и бросила. Святогор взглядом, почти безучастным, наблюдает за какой-то птичкой с беспокойно прыгающим длинным хвостиком бледно-голубого цвета. Она перелетает с пожухлой травы на безжизненные ветви облетевшей жёлтыми листьями берёзы с разорванной белой корой. Перепрыгивает с одной на другую, оцарапываясь о маленькие сухие сучья, и что-то мелко щебечет, чёрными глазами оглядывая. - Что делаете, Святогор Рюрикович? Сзади раздаётся приятный бас, моложе баса Волхова точно. Чьи-то тёплые руки приобнимают за плечи, и горячее дыхание опаляет мочку Святогорова уха. Святогор вздрагивает и расслабляется в полу-объятиях, прикрывает глаза и оборачивается. Степан смотрит на него мягко, улыбается ласково, и Святогор улыбается в ответ. - Да вот за трясогузкой наблюдаю. Смотрите, Степан Олегович, - подхватывает за плечи и, отходя влево, указывает рукой на сухую берёзу, почти голую, лишь тёмные грязно-зелёные серёжки висят, как волдыри. - Дерево. - Берёза, - поправляет Кромов, усмехаясь, смотрит чуть насмешливо в синие Святогоровы глаза, совсем не обращая внимания на дерево. - И что же из этого? - Сухая она, погибшая, - Святогор будь разочарованно вздыхает, смотрит с грустью в белую кору. - Как мы с вами. - Но-но так говорить, Святогор Рюрикович! - мигом вспыливает Степан, хмурит брови недовольно. Обнимает Волхова рукой и, когда Святогор кладёт голову ему на плечо, гладит по руке. - Мы ещё с вами ого-го. - Нет уж ли, нет, Степан Олегович, - грустно улыбаясь, тихо повторяет своё Святогор, не отрывая уставших, покрасневших глаз от берёзы, глухо шелестящей мёртвыми ветвями. - Мы стареем, стареем, как и эта берёза, и вы меня не разубедите, Степан Олегович. - Охота вам думать о таком в такую прекрасную осень... - старается как-то возразить Кромов, смотря печальными глазами на мужчину в своих объятиях. Волхов не отвечает, молчит, слушая тихий шелест, глупое трясогузкино щебетанье да ломающиеся изредка под порывами злого ноябрьского ветра берёзовы сучья. Обнимает лишь крепче и сипло дышит и чувствует: они единственные живые в этом мёртвом осеннем лесу. Тема: прогулка по еловому лесу. досада R, Самара/Саратов, исторические эпохи, XIX век, договорной брак, безответная любовь, драма, зима. Зима. Ели все зелёные, стоят и лапами пахучими касаются снежно-белой земли. Ветер качает тёмные верхушки, обдувает опушку холодным своим дыханием и чуть смеётся будто, волоча высохшие хвоинки в снегу. Анастасия, взяв под локоть тонкую бледную руку, смотрит надменно, сверху вниз, на протоптанную в снегу крестьянами дорожку. Её длинные светло-русые волосы распущены, на макушке голубая французская шляпка, щёки красные - не от пудры, а от мороза застоялого. Рукой в белой перчатке сжимает предплечье молодого человека и степенно идёт в своих невысоких тёмных башмачках, почти полностью проваливаясь в них, по снегу. Виктор, взглянув на неё, тотчас рдеет и отводит взгляд куда-то в тропу. Он старается держать руку согнутой в локте, хотя она уже ноет, лишь бы Анастасия продолжала своей милой тонкой ручкой сжимать его локоть. Он улыбается, переведя взгляд на пальцы в белой перчатке, и вновь смотрит в темнеющую глубину елового леса. Они идут медленно, не разговаривая, хотя им и без разговора плохо. Анастасия рассматривает деревья, пытается уловить зимнее очарование леса, как сказывали писатели в книгах и поэты в стихотворениях, но не может ухватить ускользающее чувство и оттого краснеет, досадуя. Виктор почти не смотрит на тёмно-зелёные ели, виденные им чуть не с пелёнок, зачем, действительно, смотреть на них, когда рядом она? И он смотрит на неё, в её краснеющее лицо и такие милые светло-голубые глаза. - Кхм, Виктор, что думаете о нынешней зиме? - Анастасия для приличия кашляет в кулак и сразу отнимает руку ото рта, прижимая ладонь к тёплому синему платью. - Что? - Виктор совсем не слушает, что ему говорят, лишь следит за тем, как тонкая, милая ему ручка прикладывается к милым красновато-розовым девичьим губам, а потом отстраняется и жмётся к синей шерстяной ткани платья. - Я спрашиваю вас о впечатлении, сделанном вам этой зимой, - перефразируя, повторяет вопрос Анастасия и улыбается, довольная удачной перефразировкой. Краем глаза она лукаво поглядывает на молодого человека, хочет понять, заметил ли он, как удачно и как красиво она перефразировала, или нет. - О, зима в этом году... - Виктор, к её сожалению и досаде, не улавливает значения её взглядов, видит в них лишь однозначный романтический интерес к своей персоне и потому спешит ответить, совсем не замечая, как Анастасия красиво перефразировала фразу и как теперь она краснеет от досады на него за то, что он этого не отметил. - А как вы находите? - юноша приятно улыбается, обращая свой счастливый взор к её лицу, и мигом его лицо приобретает грустное выражение, когда он видит, что она не смотрит на него, а глядит себе под ноги. - Не люблю зиму, знаете, князь, - почти бормочет девушка, не поднимая красного своего лица. - Слишком холодно, тоскливо и некрасиво, - находится она для описания всех чувств, что она испытывает при слове "зима", и поднимает голову. - Мерзость, - заключает, повернув свой взгляд к молодому человеку, и сразу отворачивает. А Виктор слегка недоумевает её странному поведению, грустно улыбается, слушая её "слишком", и сдавленно выдыхает, когда она впечатывает грязное слово "мерзость". Ведь Виктору зима нравится, а его юная любовь, не моргнув глазом, бьёт наотмашь по этой любви, перерезая ниточку. Виктор поднимает взгляд к небу, смотрит устало и втайне читает молитву. Как же ему хочется поскорее покинуть её, покинуть этот лес и этот особняк, покинуть, чтобы не ощущать наивной надежды на то, что она его хоть каплю любит! - Что с вами? - спрашивает она серьёзно, замечая, что он делает, остановившись. Хмурит светлые брови и морщит лоб, отчего её лицо обретает некрасивость и теряет миловидную красоту. - Ничего плохого, ma chérie. Устал малость. Не хотите вернуться в усадьбу? - Виктор придумывает правдоподобную ложь и натянуто улыбается, подходя к ней, желая коснуться её руки. - Да, пойдёмте, я тоже утомилась, - соглашается девушка, кивая головой, вновь берёт его под локоть, и они вновь так же степенно и медленно движутся по снежным тропам обратно, к усадьбе Соковых. Виктор всё так же не может отвести влюблённого взгляда грустных глаз от лица своей избранницы, а она смотрит лишь вперёд, в ожидании, пока впереди не мелькнёт бурая кровля дворянского имения, только перчатки одна о другую не потирает в радости возвращения домой. - Анастасия, - резко, неожиданно даже для самого себя, не столько для девушки, говорит Виктор. Сокова поворачивает к нему свои призрачно-добрые голубые глаза и смотрит вопросительно, не замедляя шага. И кажется такой милой в эту минуту. - А вы меня любите? Виктор прикусывает губу, знает будто, что не следовало задавать вопрос, условились же: не говорим о любви. Но нет, его глупая, любовью опылённая голова думает по-своему и заставляет раскрывать рот. Анастасия смотрит глупо остановившимися глазами, переводит взгляд на кровлю вдали и мелькающие деревянные стены, останавливается, и Виктор повторяет за ней. Думает недолго, вперив взгляд в снег. Поднимает решительно-насыщенные голубые глаза и говорит чётко и отрывисто: - Нет. Я не люблю вас. И быстро перебирает ногами в синем платье дальше, торопится домой, уйти из заколдованного леса елей, где она опять убила человека. Любителям властного Александра Романова посвящается ;) Тема: кресло в библиотеке. пальцы NC-17, Петербург/Киров, пвп, кинк на пальцы, подготовка к сексу, библиотека. Это кресло стоит в библиотеке, наверное, с начала времён. Оно всё такое старое, пахнет ещё доисторической эрой и тёплым первородным огнём, кожей обтянутое холодной. Кто-то колупает кожу, обнажает бежево-жёлтую внутренность, и это, вроде, должно портить кресло, и портит, но вид от этого лишь приобретает ещё большее очарование старины. Оно стоит на четырёх маленьких длинных ножках, с наклонённой чуть спинкой, с приятным сиденьем, накрытым каким-то старым покрывалом желтовато-зелёного узора. Александр смотрит, усмехаясь, подходит к креслу, садится в него, руки свои длинные, тонкие, бледные, как белилами мазанные, по подлокотникам раскладывает, сжимает их и улыбается, обращая весёлый взгляд к ней. Кира, неловко краснея, чуть ближе подходит, натянуто улыбается подрагивающими в волнении губами, рукой придерживается за высокую колонну. - Как думаешь? Голос Саши раздаётся в тишине звонче удара молота о железо, такой сильный, тонкий и красивый. Кира мелко вздрагивает и торопливо улыбается, побледнев на минуту от испуга. - Что думаю, Александр Петрович? Кира насмешливо смотрит, резко решая забить на собственное волнение и сердце, гулко бьющееся в грудине. Смотрит почти уверенно, рукой оскальзывая с колонны, улыбается лукаво. - Прикупить бы мне это... - Александр проводит рукой по холодной коже, следит взглядом за ней и потом поднимает вновь на неё глаза. - Вольтеровское кресло, м? - улыбается весело, а глаза смотрят холодно. Или так кажется из-за постоянной бледности овального лица. - А почему вы спрашиваете это у меня? - Кира задаёт вполне закономерный вопрос, в удивлении выгнув бровь. - Я объясню, почему, подойди ко мне, пожалуйста, дорогая, - Александр улыбается нахально совсем, не как обычно, откидываясь головой на спинку кресла. Кира сглатывает слюну, случайно мазнув любопытным взглядом по его острому колену, скрытому под чёрным велюром классических брюк. Жаль, не подняла глаза чуть выше. - Вы меня пугаете, - нервно посмеиваясь, тихо говорит Кира, бегающим взглядом обводя библиотечное помещение, боится смотреть на него, в его серебристо-серые глаза, сейчас блестящие чем-то неясным ей, на его приоткрытые красные губы, боится, что не удержится и коснётся глазами ключиц, чуть виднеющихся из выреза белой рубашки, чьи верхние пуговицы расстёгнуты, груди, обозначающейся под светлой тканью, брюк и острого колена, на котором очень хочется посидеть. - Не бойся, милая, иди ко мне, - мягко, почти мурчит Александр, смотрит ласково, почти ласкает взглядом холодно-серых глаз, протягивает длинную тонкую руку в белом рукаве с расстёгнутой манжетой. - Ну, если вы просите... Кира сглатывает слюну уже раз в третий за этот очень, очень странный вечер. Осторожно, маленькими шажками, тихо постукивая чёрными туфельками на маленьком каблучке, подходит к нему и берётся за его руку своей. Александр одобрительно кивает и улыбается, сжимая её руку в своей. Её тёмно-коричневое платье с кружевными вставками и рукавами... боже, как ей к лицу! Александр еле удерживает себя от сиплого стона, боится испугать её, поэтому, не думая о её платье, тянет на себя за руку и сажает прямо на колени, лицом к себе. Он вновь одобряюще смотрит, когда она, хотя и очень взволнованная и испуганная, от этого красная, как мак, послушно обхватывает ногами его бёдра, неожиданно проезжаясь по доселе не замеченной ей выпуклости в чёрных классических брюках. Александр почти жалобно стонет, выгнув голову, Кира хрипло выдыхает, бледнеет, чувствуя сквозь множество кружевных слоёв платья его стояк. - Ал... Алекса-андр П-петрович... - она старается слезть с него. - Тшш, милая... - Александр, тотчас спохватившись, руками обнимает её за спину и прижимает к себе, носом упираясь ей в шею, отчего она сдавленно охает. - Я же знаю всё, Кир... - он тихо продолжает, почти шепчет, руками развязывая завязки сзади на её платье и расстёгивая молнию, губами рассыпает поцелуи по её шее, иногда прикусывая нежную нецелованную кожу. - Что... - Кира теряет остатки разума, ощущая приятные касания Александра, как в её снах и грёзах, откидывает голову, отдаваясь его мокрым губам, руками обхватывает его спину, прижимая ближе к себе. - Что знаете...? - Мне говорили о том, что ты влюбилась в меня, - тихо говорит Александр, наконец-то справившись с расстёжкой, стягивает платье с плеч до пояса, оставляя её в одном бюстгальтере. - И я подумал... - берётся пальцами за её подбородок, наклоняет её голову к себе и касается пальцем её губ, смотря прямо в её глаза, затуманенные. - Почему бы не дать тебе удовлетворения? Он, самоуверенно улыбаясь, вводит ей в рот палец, и она послушно его обхватывает губами, посасывает, обмазывая своей слюной, влюблённо глядя в его холодные серые глаза. Она потирается пахом о его пах, желая уже почувствовать его в себе, когда Александр, усмехаясь, вынимает палец, приподнимает её руками под бёдрами, одной рукой проникает к её промежности и, оттянув трусы в сторону, проскальзывает внутрь тем пальцем, что она ранее смазала своей слюной. - Ах, боже!.. - Кира сдавленно стонет, когда палец целиком входит в неё, пока Александр, успевший избавиться от бюстгальтера, расцеловывает её шею, ключицы и грудь. - Боже, Александр... Александр не отвечает, лишь улыбается многозначительно. Обсасывает сам ещё один палец и вводит уже два, другой рукой придерживая её за талию. Девушка охает, насаживаясь, вскрикивает и падает головой ему на плечо, когда пальцы раздвигаются в ней на манер ножниц и медленно двигаются. Александр усмехается, целует её в шею и затылок, ускоряя движения, добавляет третий и откровенно трахает её пальцами, не переставая целовать её лицо, шею и грудь. Он чувствует, как она кончает ему в руку, и вынимает пальцы, все в полупрозрачной смазке, и облизывает их, пока она наблюдает за ним расфокусированным взглядом. - Тебе понравилось, дорогая? ...Это кресло стоит в библиотеке с начала времён, но вот трахались на нём впервые. Тема: художественная школа. изящество R, Петербург/Владивосток, AU: все люди, тайная влюблённость, романтика, размышления, психология, учитель/ученик. Александр Петрович - он ведь воплощение изящества. Эти его тонкие бледные руки, с острыми кистями и локтями, красивые плечи, стройное тело с вырезающимися сквозь белую рубашку рёбрами. Держит в руке длинную чёрную лакированную указку и ходит меж рядов, глядя сверху вниз на чужие натюрморты. Узкие чёрные брюки высокой посадки идеально облегают длинные стройные ноги, белоснежная рубашка с кружевными карманами, воротником и манжетами будто по нему сшита, не скрывает особо точёных рёбер тонкой бледной груди. Как в него можно не влюбиться? Вова ответа на вопрос не знает, но что сказать может, так это то, что этот человек просто не умеет не возбуждать в людях чувств к своей персоне. Вова сидит за своим столом, углём водит по холсту, вырисовывая вазу с виноградом и яблоками, как из Древней Греции, но эта ваза уже давно его не интересует. Он смотрит не на золотистую хрень, украшенную фруктами и зеленью, а на него - своё личное божество. И взгляда жадного отвести не может от его рук, от его ног, от его тела и от его лица, заглядывает в это лицо и в который раз рассматривает выученные черты. Бледное овальное лицо, острые скулы, тонкие розовые губы, небольшой лоб, аккуратный нос, острый подбородок... Слишком прекрасно. Вова сглатывает слюну, торопливо рукой водит по холсту, проводя какие-то угольные линии, стоит Александру Петровичу бросить на него напряжённый взгляд прищуренных глаз. - Вам помочь, Владимир? Вова слышит приятный голос с мурчащими нотками над самым своим ухом и сдавленно дышит, ощущая, как сердце в груди ёкает и ускоряет биение, а Вова бледнеет от испуга. Он боится поднять голову от холста, дрожащей рукой кладёт уголь на свою парту и отодвигается ненамного от мольберта, давая дорогу Романову. - У вас здесь... - Александр берёт в свою ладонь чёрный уголёк, мигом огрязняющий чистую светлую ладонь, и проводит неровную линию по бежевой шероховатой бумаге. - Слегка подправить нужно. Вот, - он что-то штрихует, углём касается бумаги в её левом уголке и с довольным видом отстраняется и осматривает свою работу. - Так-то лучше, - потом поворачивается к Вове, бледному, втайне молящемуся о том, чтобы учитель поскорее ушёл, иначе горячее Володино сердце просто не выдержит его близости и этого напряжения. - Да? - Вова выдавливает из себя, поднимая испуганный взгляд на него. Александр разгибается и одобрительно улыбается, смотря холодно-серыми глазами на сжавшегося от волнения Вовочку. - Работа хороша, у вас прогресс, Владимир, - улыбаясь, говорит Александр, рукой уперевшись о стол. - Отточите своё мастерство, и будете писать лучше меня, - он задорно подмигивает, касается на минуту Володиного левого плеча, сжимает его своими длинными тонкими пальцами и отпускает. - Не буду отвлекать от работы, удачи вам, Владимир. И он отходит от Вовиной парты и идёт неспешными шагами, руки сцепив на спине сзади, оглядывая холсты других и по временам одобрительно улыбаясь и кого-то охваливая. А Вова смотрит ему вслед и краснеет, только сейчас осознав смысл сказанных им слов и вообще всего произошедшего. И улыбается счастливо. Касается уголька, который держал он своими изящными пальцами, и рассматривает его, видит совершенно по-новому, свежими глазами, только не целует. Александр Петрович - воплощение изящества и изыска, да... но даже изяществу хочется отдохнуть и перестать прикидываться. Ура, я написала по отпуску Парапетов! соль и море R, Париж/Петербург, Ницца, отдых, романтика, флафф, намёки, признания в любви, размышления. Пьер улыбается, наблюдая за тем, как Саша, смеясь, вбегает в воду. Она мягко обволакивает его стройные ноги, скоро он погружается в неё, ныряет и, проплыв несколько десятков метров, выныривает и встряхивает головой. - Пьер! Идём плавать, что ты там сидишь! - громко зовёт, и его голос для Пьера перекрывает всё прочее: и шум толпы, и грохот приливающих к берегу волн, и плеск купающихся, и даже гудок далёкого корабля. Он усмехается, встаёт с шезлонга, проходит к воде по горячему, нагретому с утра песку, сбросив сандалии ещё у лежака, и стремглав ныряет. В толще воды всякий звук меркнет, и Пьер слышит лишь утробный гул. Он выныривает, рукой обхватывая родную талию, и улыбается, прижав к себе Сашу. - Как вода? - почти ехидно спрашивает, оглаживая рукой спину до копчика. - Хорошо, - Саша будто не замечает, но светится радостью и счастьем, и это единственное правильное, что должно быть. Саша порывисто прижимается к Пьеру и целует его в губы, руками обхватывая лицо. Пьер отвечает, как не ответить, и они отрываются только тогда, когда воздуху не хватает. Они смеются, лбом касаясь чужого лба, и Пьер не удерживает себя от того, чтобы не поцеловать ещё раз, и ещё, и ещё... Пьер оглядывает их место, когда Саша, расстроенно глядя на него, подходит и касается его руки своей. Пьер выгибает бровь: - Что такое, малыш? - Я сгорел, - и, пытаясь спрятать взгляд, отводит глаза, рукой указывая на свои будто раскалённые докрасна плечи и предплечья. - Ты же половину тюбика израсходовал, милый... как так получилось?.. - Пьер осторожно касается пальцами горящих Сашиных плеч и отдёргивает руки, стоит Саше зашипеть . - Я знаю, не ругайся, - Саша обиженно сопит, утирая рукой нос. - Теперь все плечи красные, - краем глаза смотрит на свои плечи и совсем грустно - на Пьера. - Я не ругаюсь, Саш, - Пьер тяжело вздыхает и целует Сашу в щёку. - Ладно, тогда пойдём домой, бепантен в помощь. Окунись напоследок. Саша угукает и торопливо уходит к воде, а Пьер собирает вещи и отряхивает покрывало от песка. Песчинки быстро бегут по коричневой ткани вниз, на горячий бежевый песок, и пропадают, слипаясь с другими песчинками. Пьер собирает сумки и нагибается к одной из них, чтобы убрать покрывало, когда сзади его обнимают за спину, мокрыми ладонями проходясь по горячей под солнцем пояснице и обжигая холодным прикосновением. Пьер сразу выпрямляется, тихо охая, и оборачивается, а руки теперь обхватывают его шею. - Я всё, - улыбаясь, сообщает Саша, проводя ладонями по телу Пьера, очерчивая мышцы. - Теперь я весь мокрый, - притворно грустно улыбаясь, говорит Пьер, а глаза лукаво смотрят. - Ахахах! - Саша лишь смеётся и целует его в губы кратко. - Я безмерно доволен, - прижимается ближе, касаясь прохладным животом горячего пресса Пьера. - Ладно, - и, хитро улыбаясь, Пьер обнимает Сашу руками и падает вместе с ним на горячий жёлтый песок. Они лежат на боку, лицом друг к другу, и улыбаются по-глупому счастливо. Саша пальцем касается его щеки и проводит по скуле, тихо говоря: - Ты так красиво улыбаешься... - Саша прижимает ладонь к его щеке. - Делай это почаще. Пьер не отвечает, тихо млеет под до дрожи приятными касаниями, и совсем ему всё равно на то, что теперь они в песке, и Саше придётся ещё раз зайти в воду и сушиться. Вечером они возвращаются домой, уставшие, но счастливые, и все в соли, в запахе моря. Саша держит Пьера под локоть и улыбается ему в лицо, а Пьер лишь тихо посмеивается, неся их сумки. - Я как будто весь чешусь от соли, - Саша облизывает языком свои губы и улыбается задорно. - Даже губы корочкой покрылись. - Правда? Позволишь попробовать? - Пьер уже совсем не контролирует глаза, чей взгляд опускается на розовые Сашины губы, и Саша улавливает этот взгляд и усмехается. - Правда, - и целует, останавливаясь, и Пьер тоже останавливается. - Мм... и правда соль, - Пьер улыбается в губы, отстранившись, и Саша весело смеётся. Они ещё о чём-то говорят и в паузе Пьер тихо признаётся: - Я люблю тебя, Саша. И наслаждаюсь каждым мгновением, проведённым с тобой рядом. - Я очень-очень тебя люблю. И счастлив быть с тобой, - Саша, подумав, добавляет. - И горжусь тем, что у меня такой муж. Только мой, самый лучший, - он счастливо улыбается, кладя голову ему на плечо, крепко уцепившись рукой за предплечье Пьера. - Только твой, - Пьер тихо повторяет, и его голос успокаивает, и Саша верит.  Они идут, обдуваемые прохладным вечерним ветром, пальмы шелестят сверху под его порывами, небо блестит белыми звёздами и юным месяцем. Они молчат, думая неизвестно о чём, может, о своей любви, может, о любви другого, а может статься, и о том, что и этот прекрасный отпуск кончится, как и всё в этом мире кончается, плохое или хорошее - без разницы. И от этого грустя. Саша шепчет, будто боится, что его слова услышат и переврут: - Даже не знаю, как выразить все свои чувства к тебе... - Просто люби меня, целуй меня, касайся, говори со мной, - Пьер тихо отвечает, будто боясь нарушить очарование вечера и помешать шелесту пальмовых ветвей. - Не нужно каких-то особых слов или действий. - У меня так много любви к тебе внутри, что я даже иногда... теряюсь от силы и глубины этих чувств, - Саша тоже признаётся, рукой хочет закрыть лицо, чтобы скрыться от мира, от окружающих, как он обычно это делает, но сейчас почему-то рука опускается, и он с благодарностью смотрит в луну и в звёзды, позволяющие ему говорить без стеснения. Пьер тихо просит, наклонив голову чуть вправо: - Поцелуй меня. Саша чуть приостанавливается, языком проводит по его губам и с довольной улыбкой отстраняется. Он вовремя замечает их домик и торопливо взбегает на крыльцо. - А остальное потом, - он улыбается и посылает Пьеру воздушный поцелуй. - Саша... - Пьер зовёт тихо, касаясь подушечками пальцев своих губ, будто старается сохранить на них прикосновение языка. - М? - Саша с любопытством смотрит, опираясь о перила крыльца. - Это было столь... интимно, - Пьер выдыхает и всходит по ступеням. - Что?.. Это.. после ну... того, что было?.. - Саша обеспокоенно бледнеет и краснеет в то же время, и Пьер, усмехнувшись, поняв ошибку, ставит сумки у двери и притягивает Сашу к себе за талию. - Знаешь, - он прижимает Сашу ближе, позволяя ему почувствовать своё желание, говорит, наклонившись к самому уху, шепчет. - Иногда простое прикосновение губ бывает интимнее, чем даже целые ночи любви. Саша закономерно краснеет, и Пьер улыбается, наслаждаясь этим румянцем. Целует в щёку и отпирает дверь. Всю эту ночь лишь луна да пятнышки-звёзды наблюдают за ними, и заботы уходят кометами, а мысли пропадают в поцелуях и нежных касаниях. Тема: затянувшийся вечер. вечер R, Нижний Новгород/Казань, романтика, флафф, вечер, забота/поддержка, описания природы. Вечер касается синим будто сгоревшего и оттого алым пожаром полыхающего неба. Солнце падает за горизонт, пропадая, а Луна торопливо взбегает, проводимая своими питомцами - звёздами. Облака угоняются холодным дыханием ветра куда-то на запад, исчезают с ясного лика ночи, не прикрывают собой сладостно-бледного месяца и блестящих его спутниц. По стеклу, оправляя листочки ветерком, стучит осина, сиротливо глядя в тёплую гостиную, куда ей не попасть. Шумят и переливаются шелестом ветви боярышника и ещё какого-то кустарника, послушные ветру, сталкиваются, и кажется, будто кусты дерутся, а за что - неясно. По тропинке пролетает сорванный с дерева листик, с яблони, может, желтоватый и изорванный, бедняга, как отшельник, скитается по холодным волнам осеннего ветра и совсем не может остановить своё бесполезное движение. Святослав смотрит в телефон, пролистывает что-то большим пальцем левой руки, другой рукой обнимая любимую под боком. Она прижимается к нему, положила голову ему на грудь и улыбается в своём наверняка счастливом сне. Её длинные шелковистые волосы текут под его подбородком на его живот, и Святослав касается их, оглаживает шёлковые пряди тёмного каштану и листает ленту в телефоне, не отводя напряжённого взгляда от ярко светящего экрана. Телевизор устало бурчит разными голосами, поскрипывает дверца теплицы, её скрип долетает досюда и растворяется в тиши комнаты. Громко чирикают, что-то силясь сказать, волнистые попугайчики в своей золотой клетке на кофейном столике. Святослав по временам со чмоком целует её в лоб, улыбается и возвращает внимание к интернету, не отнимая руки от её горячих волос. Диван чуть скрипит обиженно и застарело, когда Святослав двигается, чтобы подняться с него. Встаёт, смотрит озадаченно, но с любовью на Камалию, и шепчет, наклонясь: - Думаю, вечер затянулся. Улыбается смешливо, целует в нос и берёт девушку на руки, поддерживая руками под головой и коленями. Смотрит на неё с пару минут, заглядывает в её улыбающееся во сне лицо и вновь целует, на этот раз в щёку. - Милая... Он осторожно выходит вместе со своей ношей из гостиной, проходит в спальню и укладывает Зилант на кровать. Подкладывает ей под голову подушки, накрывает одеялом, когда тянет холодом от раскрытой форточки, и закрывает окно, чуть не пробудив засопевшую во сне Камалию. - Я скоро. Он касается её щеки пальцем и уходит в гостиную, выключает там свет и телевизор, целует на прощание попугайчиков и скоро уже лежит на постели, обнимая её за талию. Вечер действительно затянулся. утро R, Париж/Петербург, AU: все люди, школьная ау, романтика, флафф, тайные отношения, здоровые отношения, утро, осень. Саша сквозь сон различает тихое проворачивание ключа в замочной скважине и сразу просыпается. - Пьер, Пьер! - он громко шепчет, пытаясь снять с своей шеи и груди мускулистые руки, хотя ой как не хочется, на самом деле, выпутываться из крепких объятий француза. - Пьер! - Саша, не получая никакого отклика, слышит лишь негромкое сопение и решается на последнее, что может сделать: головой дёргает вверх, ударяясь своей макушкой о чуть щетинистый подбородок Пьера. - Пьер! Это срабатывает: Пьер, что-то недовольно ворча громким голосом, двигается на постели, принимается тереть глаза пальцами, и Саша, улучив этот момент, поднимается и полусадится рядом с Пьером. - Пьер, отец пришёл! - громко шепча, сообщает он, смотря прямо в расслабленное лицо своего парня. - Если он тебя увидит... - он бледнеет, и Пьер зорко это подмечает. - Всё будет в порядке, - Пьер поднимается и обнимает Сашу, успокаивающе что-то шепча ему на ухо. - Я успею уйти, не бойся, - целует в уголок губ и спрашивает, придерживаясь руками за его плечи. - Веришь мне, малыш? - Да, - Саша тяжело выдыхает, в полной мере не почувствовав облегчение от уверений Пьера. Прикрывает глаза и обнимает его, положив голову ему на плечо. - Так не хочу тебя отпускать... - Ты и не отпускаешь, mon bonheur, - тихо отвечает Пьер, рукой водя по бледной обнажённой Сашиной спине. - Мы ведь ещё в школе встретимся, не так ли? - Конечно, всё так... и всё-таки... - Саша утыкается очаровательным своим носиком в его плечо, пряча резко застлавшие глаза слёзы. За дверью его отец бросает чемодан на пол своей спальни, расстилает постель, шелестя покрывалом, одеялом и подушками, потом раздевается, раздаётся шорох складываемой и убираемой в шкаф одежды. Это несколько отрезвляет молодых людей, и они отстраняются друг от друга, всё ещё будучи не в силах отпустить руки другого. - Я так люблю тебя, - Саша тихо признаётся, и атмосфера в комнате - лучшая для любовных признаний, хотя Пьер в курсе их: всю ночь уж Саша выкрикивал. Пьер несколько минут смотрит на него, улыбается в ответ на его влюблённую донельзя улыбку, взглядом и пальцем очерчивает острые скулы. Саша смотрит на него своими серебристыми глазами, чей блеск легко различается в самой густой тьме, пальцами обхватил запястья Пьера и не отпускает, поглаживает нежно выступающие косточки. В предрассветной тиши слышно лишь, как отец Саши грохочет, открывая дверцу шкафа-купе, заваривая чай, убирая чемодан в прихожую. А Пьеру так вообще недоступны и эти звуки, и он различает лишь тихое и спокойное дыхание своего русского принца. За окном, завешенным бело-голубыми занавесками, светлеет всё ещё синее небо, ветер от приоткрытой форточки продувает по временам под одеяло, раздувая занавески парусами, и прохладой обмывает мокрые обнажённые тела влюблённых. Пьеру хочется ещё и ещё раз вызвать у Саши громкие вздохи и стоны, так, чтобы голос Саша сорвал и говорить не мог ещё несколько дней, да и сидеть.. тоже. Пьеру хочется оставить ещё засосы на по-аристократически бледной коже, больше укусов и синяков на плечах, предплечьях, бёдрах и ягодицах. Пьеру хочется любить Сашеньку любым чёртовым способом, главное - чтобы Сашеньке доставить удовольствие, чтобы Сашенька на седьмом небе побывал, пока Пьер сдавленно рычит, толкаясь в последний раз. Но на сегодня всё, на сегодня придётся расстаться и потерпеть до очередной ночи, когда Сашин отец уедет опять, и тогда... - Тебе пора идти, милый, - грустно улыбнувшись, говорит Саша тихо, ладонь прижимая к щеке своего француза. - Как бы ни хотелось нам расстаться, - он тяжело вздыхает, опуская голову, его рука проскальзывает по щеке и падает на бедро Пьера, чуть сжимая его. Пьер смекает: Саша и сам до боли хочет ещё, но как жаль, что несколько дней удовольствия вновь кончаются, стоит его отцу приехать. Саша не высказывает опять желания, но рукой показывает его довольно отчётливо, и Пьер улыбается, кладя ладонь на Сашину. - Я люблю тебя, Сашенька, - он поднимает её и целует невесомо Сашины костяшки, глядя ему в серые глаза, погасшие от грусти. Саша краснеет, в светлеющем воздухе это легко уловить, и Пьер улыбается, выпрямившись, не отпускает Сашину руку, оглаживает ладонь. - И это не последняя наша ночь, ты же знаешь, малыш? - подмигивает, намекая, и Саша рдеет ещё больше. - Пьер... - он шепчет и улыбается, совсем не злясь, и как тут злиться? А отец за стенкой на нервах играет звуками кипящего чайника и с громом садящегося на стул тела. - Ладно, давай одевайся и иди, - Саша вздрагивает, сводит с лица Пьера взгляд, случайно глаза переведя на пах, и краснеет, вставая. - Ох, Боже! - Что? - Пьер спрашивает, а сам прекрасно знает, лишь издевается, ухмыляясь. - Одевайся, что, - Саша маскирует смущение раздражением, передаёт его вещи - рубашку, бельё и брюки, - и сам тоже одевается, стараясь быть тише. - И потише, отец услышит. Пьер смеётся тихо, поднимаясь с кровати, берёт протянутую ему одежду, надевает боксеры и брюки, затем накидывает рубашку, застёгивает пуговицы и уже идёт к окну. - Пьер, постой, - Саша, уже одетый в домашнее, окликает его. Пьер оборачивается, на полпути к окну, через которое собирается бежать, и смотрит на Сашу недоумённо. - Воротник поправлю, - Саша улыбается, вплотную приближается к Пьеру и пальцами поправляет белый воротник, укладывая его так, чтобы лежал красиво. Иногда поднимает кокетливый взгляд серых глаз на чуть удивлённые голубые, сверяя реакцию. - Вот так, хорошо, - неосторожно проводит коротким ногтём по свежему засосу, отчего Пьер шипит. - Чёрт, - Пьер потирает место засоса рукой, зажмурив глаза. - Ой, прости, прости, - Саша испуганно извиняется, смотрит на него, на засос и неосознанно улыбается. Отодвигает его руку, потом белую ткань воротника, наклоняется к засосу и целует его, чуть облизывая языком. - Не болит? - После твоих губ - нет, - Пьер отвечает в привычном ему стиле и сразу, притягивая Сашу к себе рукой за талию, целует его. - Как тебя покинуть? - дышит в губы, не будучи в состоянии отстраниться, почти касается его припухлых от поцелуев губ своими. Они молчат, пока отец Саши за дверью ходит в поисках чего-то по квартире, опасность быть пойманными увеличивается, и всё-таки они не могут друг друга отпустить. Юность. - Вот у меня опять, - скорчив грустную рожицу, Пьер опускает уголки губ вниз, взглядом тоже указывает на вполне себе ясную и отчётливо выдающуюся в ткань выпуклость. Саша алеет и отстраняется, руками отталкиваясь от его груди. - Иди давай уже, - Саша смешливо улыбается, наблюдая за его попытками скрыть очевидную проблему. Пьер решает, что стоит поторопиться, и хорошо, что окна в другую сторону. Подходит к окну, открывает его нараспашку, благо первый этаж, перелезает по подоконнику на улицу и спрыгивает вниз, вставая на ноги. Отряхивается, осматривая себя на предмет грязи, не находит и оборачивается. Саша, как он и ожидал, смотрит на него, положив на руку, согнутую в локте, подбородок и улыбается. - Пока, Саш, - прощается Пьер и машет рукой. - Пока, Пьер, - Саша, смеясь, отходит от окна, закрывает его и вновь подходит, вставая так же, как ранее. Пьер медленно бредёт по улице, часто оглядываясь на любимое лицо и губы, улыбающиеся счастьем, сам улыбается в ответ. Выходит на тротуар и идёт к себе, тихо над чем-то посмеиваясь. Уже светло, оказывается. Он замечает это, подняв голову на перекрёстке. Горизонт возбуждённо порозовел, а Пьер почувствовал утренний холод, задувший под белую рубашку, обнимает себя руками, стараясь не растерять последние частицы Сашиного тепла. На улице ни одного человека, и Пьер не удивлён: пять утра на часах. Тишина приятная, обволакивает своим обманом - скоро разорвётся громкими людскими голосами, рёвом автомобильных моторов и протяжными визгами клаксонов. А пока тишина, и лишь деревья одни шумят, зелень листвы качается на ветках, покорных порывам холодного сентябрьского ветра. Хорошо. Лучше только, когда Пьер идёт по этому городу, обнимая Сашу рукой за стройную талию. Он усмехается неизвестно чему, да и, в целом, неважно совсем. Мысли сейчас совсем неважны, важней чувства, которые бурлят в молодой крови. Адреналин, вызванный приходом Сашиного отца, исчезает, уступая место приятному, но чуть тянущему печалью чувству ностальгии - уже Пьер вспоминает сегодняшнюю ночь с Сашиными стонами, укусами и.. сорванным голосом? Хотя ему могло и показаться. Небо почти голубое, солнце почти встало, облака почти касаются пухом неба, и Пьер почти, совсем почти... не скучает.