иди фикус мне потрогай

      

and it’s time for my revenge now, baby and i wanna be the one to go deeper and i wanna be the one to go higher cause you know it's not enough to get even

I got reasons

      

***

      — Ёбан-бобан, Антох, ты куда?       Арсений, едва закрыв входную, давится воздухом сначала от удивления, а потом уже от смеха — Антон стоит перед зеркалом в прихожей в чёрной рубашке с «Джема», да не простой, а наполовину распахнутой.       — Арс, ну ёпта! Че ты ржёшь? — тот обиженно супится, упирая руки в бока. — Мне она на игре понравилась просто… Я и попросил, чтоб отдали, ну, для личного использования. Чё, совсем хуйня, что ли?       Снимая куртку, Арсений в своей черепной коробке уже вынашивает хитрый план. Но у него есть оправдания! Во-первых, Шастун действительно очень красивый — и вообще, и в этой рубашке, окрещенной твиттером кошмарищем полным — чистосердечно. Во-вторых, обоим где-то недодали — если быть точнее, на кухне. Совсем уточняя — резкий звонок Стаса.       Арсений летящей походкой подбирается к своей катастрофе и кокетливо крутит пуговицу его рубашки. Они, блин, почти десять лет знакомы. Десять лет бок о бок — причём как ведь судьба постаралась, раз столкнула их в абсолютно случайной ситуации, вытащив из разных концов страны. И спустя столько времени, проблем, километров Арс продолжает задерживать дыхание, когда перехватывает его взгляд. Прямо как сейчас. Он хлопает ресницами, напуская на себя всю наивность, на которую только способны его актёрские навыки, и всё-таки расстёгивает глянцевую пуговицу — одну за одной, пока не доходит до предпоследней. Играется, ведёт за собой на незримый горизонт, распаляет — у него ведь что на сцене, что наедине; нужно шоу.       Шастун успевает только спешно проводить языком по пересохшим вмиг губам, не позволяя поднять глаз от чужих рук. Безусловно принимает игру, не вникая в правила — доверяет.       — Антон Андреевич, а зачем такой горячий начальник, м? — арсова хитрость вытесняет всё на свете, и до Антона доходит вся суть происходящего. Добрый вечер, уважаемые любители Екатеринбурга. — Вы знаете, я сегодня так плохо отработал. Вам бы наверняка не понравилось, но я готов искупить свою вину.       Секунда — и рубашка сползает с широких плеч; туда же, где растворился шумный выдох. Для Антона это словно зелёный на светофоре, поэтому он медленно подходит ближе, заставляя Арсения отступать — до кухни, до стола прямо по курсу. Останавливается, когда тот упирается поясницей, оттягивает край лонгслива и бесконечно разглядывает каждого чёртика на дне Северного Ледовитого.       — Накажите меня, — голос Арсения тут же меняется, звучит ниже и тише, пока он уверенно кладет Шастову ладонь себе на шею, — как считаете нужным.       — Тогда идите пальто мне погладьте, — звучит до неприличия серьёзно и эротично. — Оно ведь тоже нуждается в ласке. Или фикус потрогайте, Арсеньсергеич. Демократия превыше всего.       Ко всеобщему удивлению, ни один мускул не дрогает — в любой другой момент Антон бы заразительно засмеялся. Однако сейчас он лишь благополучно сдавливает открытую шею, за что получает хрип, полный удовольствия. Помнит, к слову, как узнал об Арсовом кинке на асфиксию — крайне забавная история, пригретая под сердцем: за кулисами, играя в «Меняй» на прогоне перед концертом, Шастун почти так же положил ладонь — естественно, невесомо, так, чтобы ни в коем случае не причинить дискомфорта — а в ответ получил распахнутые от неожиданности губы и дрогнувшие ресницы. Тогда расспрашивать было глупо и странно, ведь кем они друг другу-то были в этом несчастном семнадцатом году? Паруразовыми секс-партнерами? Не более. А для Антона обсуждение желаний в постели — про высшее доверие. Зато теперь, спустя пять лет, отрывается по полной.       — А можем решить по-другому? — Арсений кукольно хлопает ресницами, расслабив губы, чтобы их тут же очертил большой палец. — У меня для вас есть… Я.       Антон правда пытается сдерживаться, чтобы растянуть игру, но выходит не шибко хорошо — вместо этого просто дергано помогает Арсению снять кофту, а после надавливает на подбородок в немом приказе. Его, конечно же, выполняют. Указательный палец скользит в рот, и Арсений плотно обхватывает его губами, посасывает, пошло причмокивая.       Арсений актёр — забыть об этом никто и никогда не даст, — и сейчас ему хватает одного этого взгляда, в котором смешалось желание, восхищение и затапливающая любовь, одного шумного дыхания, чтобы завестись до предела.       — Думаю, на таких условиях мы с вами сработаемся, — отпечатывает поцелуем за ухом. — Более чем.       — Правда? Но ведь вы говорили, что я бессердечный, — Арсений лукавит явно, но кто сказал, что Шастун имеет что-то против?       А во взгляде напротив таки скользит тёплая улыбка и давным-давно знакомое «удивительный». Ну вот кто ещё додумается ляпнуть цитату из «Служебного романа» во время прелюдии? Только он.       — Сердечный!       — Бесчеловечный, Антон Андреевич.       — Человечный, — говорит ещё на полтона тише. Голосовые связки подводят нещадно.       — Чёрствый. Представляете? Вот так и говорили.       — Мягкий!       — Сухой, в конце концов!       — Мокрый.       Как по команде Антон сжимает Арсения через спортивные штаны, словно хочет доказать — и прав же оказывается, зараза. Надавливает на головку сквозь ткань, пальцами свободной руки трёт сосок, глядя в глаза, и на нежности явно не разменивается. Не сегодня. Не когда Арсению хочется так. Шастун тянет его на себя, чтобы наконец поцеловать — не приветственным поцелуем, как обычно вечерами, а глубоко, мокро впивается, проталкивая язык; Арсений явно не против. И снова всё приводит к их химии — на протяжении пары лет они уже не сговариваются и не договариваются перед тем, как раздеться, потому что они друг друга чувствуют, и только редкие Антоновы вопросы разбавляют их безумие.       Антон прикусывает покрасневшую губу напоследок, вальяжно отстраняется и, никак не сумев сдержаться, поправляет волнистую челку — слава Богу не тронутую руками Осипчука. Ну не может он заглушить свой трепет: на сцене, когда не удаётся сдержать свои возмущения и не закричать на зрительницу, уронившую его произведение искусства; на съёмках «Громкого вопроса», напрочь выпадая из реальности, пока он что-то объясняет; дома, когда Арс читает вслух.       — Арсений Сергеевич, гладьте зонт, — басит на ухо и спускает Арсовы спортивные штаны до колен одним движением. — И разденьтесь, будьте хорошим сотрудником.       Он одаривает Арсения кивком, выходя до спальни за, прости господи, приблудами. Арсений провожает его взглядом, облизывая губы, послушно стягивает спортивки с трусами, чтобы секундой позже аккуратно сложить их на стул — ну что за королевские, ой, извините, графские манеры. Его никто ни о чём не спрашивает, но он в восторге — наконец-то Антон, вызывающий такую бурную реакцию у организма, который отдаёт приказы и кричит в рамках роли, реальный; можно дотронуться, можно услышать, не сдержаться, попросить ещё. Феерическое удовольствие, и даже то, что он сидит голым на кухонном столе, ничуть не смущает. Будто для него этот мир украл. Арсений не смеет лишний раз шевелиться, только вслушивается в шорох из спальни, а после в шаркающие торопливые шаги.       — Что же вы, Арсений Сергеевич, стесняетесь? Ложитесь, раз пришли, — Антон греет в руках тюбик новой смазки, кивая Арсу на стол. Тот с вызовом вздёргивает подбородок и смотрит в глаза. — Арсений, упрись руками в стол, кому говорят.       И у него колени подгибаются от такого тона — волей-неволей приходится сделать, как сказано.       Арсению настолько мало тактильных ощущений, что он буквально едва сдерживает стон, стоит Антону провести пальцем по позвоночнику, а когда горячая ладонь давит на поясницу, вовсе хочется закончиться как личность на месте прямо здесь и сейчас. Так и делает, можно сказать — но перед этим ложится грудью на стол, выпячивает задницу как можно больше и упирается лбом в ограненное стекло; только бы выдержало такое напряжение.       Антон прижимается вплотную — ткань его штанов неприятно трется о голую кожу — и оглаживает ягодицы, выпадая из реальности напрочь; мнёт каждую по очереди, шлёпает с оттяжкой, снова гладит, методично пощипывает и царапает, переходя на скульптурные бёдра. Он прекрасно знает, что Арсению нравится знать, насколько его считают красивым, желанным, единственным, и с радостью напоминает об этом при любой возможности. Шастун прикусывает кожу под лопаткой, размазывая по пальцам гель, и проталкивает сразу два — чудеса регулярного секса, они такие. Арсений матерится сквозь стиснутые зубы, пытается податься назад, но его останавливает рука, легшая на левое бедро.       — Ну Арсений Сергеевич, ну что вы такой нетерпеливый? — вопрос звучит параллельно с раздвинутыми внутри пальцами, отчего утопает в стоне. — Расскажите мне, чего бы вы сейчас хотели? Будьте хорошим мальчиком.       — О, с радостью вам отвечу, Антон Андреевич, — старается звучать как можно тверже. — Я бы хотел, чтобы вы взяли меня на этом столе так, как будто это в последний раз. Чтобы вы не отказывали себе в грубостях — я же так и не рассказал вам, кого мы встретили по пути на работу.       Сдерживаться сложно уже обоим — Антон, достав пальцы, опускается на колени и разводит ягодицы потными руками.       — Продолжайте говорить. Я уж никак не смогу, придётся вам отдуваться за нас двоих, — улыбается хитро и мокро лижет до копчика. — Справитесь, Арсеньсергеич?       — Конечно, — Арсений тянется, чтобы сменить его руку там, у себя внизу, но получает шлепок по кисти.       — Не слышу, — частое дыхание оседает где-то у поясницы. — Арсений.       — Справлюсь, Антон Андреевич.              Арсений точно кожей чувствует кивок, после которого Антон без предупреждений проталкивает язык внутрь, двигая то только кончиком, то снова облизывая по поверхности. Арс не сдерживается и стонет от того, как сильно Шастун отдаётся всему процессу, как тот не останавливается из-за своего сбитого дыхания и наверняка затёкшей челюсти. Он знает — больше него самого подтверждать Арсову сексуальность любит только Антон; это вымещается в каждом пошлом комплименте во время секса, в каждом грязном поцелуе, в каждом стоне и каждом старательном движении. И только Арсению начинает казаться, что вот-вот удастся кончить без рук, как всё исчезает, крадя разочарованный вздох, — и потные ладони, и жаркое дыхание, и широкий язык.       — Арсений, встань, — звучит словно из-под толстого слоя снега. — И отойди.       Антон дожидается, пока Арсений отклеится от стола, и резким движением давит ему на плечи, вынуждая встать — а вернее упасть — на колени с глухим стуком. Он приколачивает к земле взглядом, полностью раздевается, кладёт чужую руку на свой член без лишних объяснений — вот вам и химия без слов, епта. Кафель неприятно холодит колени, но Арсению, настолько опьянённому передачей контроля, плевать. До того, как чашечки начнут ныть через пару часов.       Арс едва уловимым касанием оглаживает набухшую головку, туго сжимая пальцы у основания, и смотрит Шастуну в глаза — ждёт следующих приказов.       — Отсосёшь, кис? — звучит будничнее, чем что-то вроде «любимый, какой йогурт тебе взять?»       — Извини, спина не гнётся, — Арсений не сдерживается и сыпется, сжимая руками бёдра и утыкаясь лбом в Шастову паховую складку. — Отсосать тебе придётся.       Антона актёрские навыки тоже подводят, и он прыскает со смеху, сгибаясь так, что стукается лбом об Арсову макушку.       — Можешь стоя отсосать, — уже почти неразборчиво, — я не буду возражать.       Они одновременно начинают смеяться в голос — градус напряжения однозначно падает, но никаких протестов и не было. Арсений замирает, прислушивается к своим ощущениям и мотает головой.       — Не, Шаст, разве что правда стоя только, — брови смешно хмурятся. — Коленям пиздец будет, если я так ещё минуты две простою.       Антон понимающе кивает, подаёт руку, как истинный джентльмен, помогает подняться, но вся плюшевость исчезает так же резко — грубо прижимает спиной к себе, разворачиваясь, и вдавливает обратно в бедолажный стол. Арсений понимающе замолкает, только губы кусает да выжидает. Терпеливо замирает, когда руки начинают шариться по телу, царапать спину до жжения, на контрасте мягко очерчивать линии рёбер, и выдыхает многозначительное «блять», стоит уже влажной от смазки головке проехаться меж бедёр — он не любитель аттракционов, но такие американские горки явно приходятся по душе. Ну а что? Тут вам полный набор — и доза адреналина, и смена высот, и эмоции выплёскиваются очень даже хорошо.       — Антон Андреевич, ну возьмите меня, — Арсений хрипит из-за ладони, по-хозяйски расположившейся аккурат на кадыке, а Шастун лишь издевательски приставляет член ко входу. — А то в следующий раз я так же долго буду понимать, где же мы проснулись и что делали.       Очевидно сжалившись, Антон толкается сразу на половину и замирает — вслушивается в звонкий стон, шлепает, поглаживает по боку; изучает. Спустя время по комнате разносится тихое, давно выученное и обговоренное «давай», и он начинает наращивать темп — сжимает бёдра до красных следов, тянет на себя так, что с каждым движением яйца всё сильнее и пошлее бьются о кожу, сам наклоняется, чтобы сначала соединить четыре родинки под левым плечом языком, а затем прикусить, и смахивает с глаз отрастающую челку.       Ему хорошо. С Арсением, про Арсения, для Арсения, к Арсению, в Арсении. До искорок и звёзд перед глазами, до дрожащих коленок, до сумасбродного желания подарить ему целую Вселенную, как это — в каком-то смысле — делает он сам; открывает этот непонятный мир, преподносит взгляды на ситуацию из-под самых неожиданных углов, выстраивает что-то, что принадлежит только им. Антон таких не встречал и никогда не встретит больше — эту мысль он буквально вдалбливает в Арсения, лишь бы не сомневался. Если раньше они могли ссылаться на алкоголь, возбуждённость после отыгранного концерта и прочее, сейчас остаются исключительно признания в любви — тактильные и духовные, нежные и грубые, громкие и тихие.       Арсений забывается — напрочь не помнит, как его зовут, где они, сколько времени, — пока родные руки в меру крепко сдавливают горло, пальцы скользят в рот, а член ускоренно скользит, проникая всё глубже. Он знает — ещё секунда, и утонет в тёмно-синем океане этого удовольствия. Антон это чувствует так же хорошо, поэтому выходит молча, только громко и тяжело дыша, и шлепком просит перевернуться; тот так и делает. Неуклюже переваливается на спину, устраивается удобнее и тянет Шастуна на себя за шею — целовать, целовать, целовать. Антону ничего не остаётся, кроме как отвечать на каждый укус с поцелуем, обхватывая сразу два члена. Он сбивается с любого ритма, рвано двигает рукой и дрочит так быстро, будто от этого зависит дело мировой важности. И — не зря же в «Без чувств» слово «одновременно» объясняется доступнее всего через оргазм — оба глушат стоны в губах друг друга, кончая в частности на Арсов живот и грудь. Голова кружится от таких бешеных скоростей и эмоций, тело едва ли поддаётся каким-либо движениям, но никто не жалеет — объективно было пиздец хорошо.       На душ сил нет тем более, но Арсений всё-таки заставляет себя подняться и утащить Антона до кровати — всё равно уборка по расписанию завтра, постельное белье менять будут. Он заваливается к Шастуну под бочок, обнимает руками и ногами, словно коала, и принимается зацеловывать раскрасневшееся лицо.       — Арс, тебе чё, реально так нравится, когда я на тебя ору? — Антон жмурится, подставляясь под поцелуи в щеки, и обнимает его крепче в ответ. — Именно типа начальником?       — Ну вообще, Шаст, реально нравится, — смущённо прячет нос в складке на шее. — В это время я знаю, что легко могу передать тебе контроль над собой, и ты не будешь бояться сделать что-то не так. Мне просто жутко нравится, когда ты думаешь телом, а не головой. Хотя бы пока мы занимаемся любовью.       Антон умиротворённо улыбается. Его вообще всегда плавит, когда Арсений так говорит — не секс, не трахаться, не ебаться, как постоянно вплетает на сцене. Заниматься любовью. И в чём он не прав? Тут ведь всё по любви.