Добро пожаловать на кинопленку

Юнги, как и обещал, приходит утром. Чимин никак не реагирует, ни на стук в дверь, ни на скрежет замка. Звуки доносятся сквозь вату, так что их легко игнорировать. Чимин просто продолжает смотреть в белый потолок, кажется, не моргая. Он делал так всю ночь и не уверен, спал ли вообще. Чимин хотел, правда. Он, как ему и советовали, принял вчера душ, отогрелся под горячей водой до розовой кожи и сморщенных подушечек пальцев. Комната к этому времени тоже успела заполниться приятным теплом, так что Чимин стал чувствовать себя немного лучше. Потом он услышал поскрипывающий механический голос, сообщающий о сборе в столовой, и неуверенно, крадучись, вышел из комнаты. И тогда Чимин понял, что здесь все такие, как Юнги. Недоброжелательные, скупые на эмоции, пустые? Никто не обращал внимания на Чимина, не разговаривал. А тишина в столовой прерывалась лишь лязганьем металлических ложек по дну тарелок. Это вводило в недоумение, а после настигло чувством одиночества. Чимин больше не был один, в четырех стенах, вокруг него был целый зал людей, но казалось, что его окружает лишь пустота с привкусом горечи. Как на кладбище. Ужин оказался так себе. Средняя порция перловки с кусочками соевого мяса, похожими внешне на кошачий корм. После многочисленных диет Чимина не волновал сильно вкус, да и нельзя сказать, что еда была отвратительной. Скорее, никакой. Недосоленной, пресной, лишь бы забить желудок. Потом Чимин вернулся к себе, сильно не задерживаясь, и еще какое-то время мерил шагами небольшую комнату. Немного размялся, разогрел мышцы, хотел потренироваться, но настроение не то. Чимин не мог сказать, что прошедший день вытянул из него все силы, но они все равно куда-то растворились. Тело казалось чужим, грубым, неотесанным. С таким особо не поработаешь. Но время убить получилось. И Чимин даже порадовался, когда за окном стало совсем темно. Он застелил кровать, переоделся в спальную майку-алкоголичку и забрался под одеяло. Белье оказалось жестковатым, но свежим, от него не пахло вкусным кондиционером или порошком, но Чимин чувствовал приятную чистоту кожей. Он думал, что сможет хорошо поспать, но сон не шел. Вокруг стояла гробовая тишина. Ни звука машин, ни болтающего у соседей телевизора. Ничего. Вакуум. А потом этот вакуум разорвал душераздирающий крик. Он не прекращался долго, очень долго... И звенит в ушах до сих пор. Чимин не может от него избавиться. А еще этот крик вызывает у него ряд картинок в голове, одна страшнее другой. Чимин не видел, что случилось. Но знает, что что-то ужасное. — Живой. Чимин смаргивает череду жутких кадров и переводит взгляд на Юнги. Тот убирает руку с его шеи и выпрямляется. — Ты был похож на труп. — Ночью кто-то кричал. Юнги смотрит понимающе, открывает рот, и Чимин готовится услышать о чем-то непоправимом, но Юнги скучающе сообщает: — Парень хотел спрыгнуть с крыши, но запутался в проводах и повис башкой вниз. — А почему так кричал? — Испугался, наверное. Прыгнуть и разбиться через мгновение не так страшно, как висеть вверх ногами над пропастью и думать, спасут тебя или нет. — Его спасли? — Сняли, так что можешь не убиваться. Давай, живо, поднимайся, в душ — и будет завтрак. Я будильником не нанимался. Чимин кивает и отбрасывает одеяло. Ежится. В комнате значительно теплее, чем вчера, но недостаточно. Юнги задает ему еще парочку вопросов: разобрался ли Чимин с водой, ходил ли на ужин? И снова уходит, отговариваясь делами. Чимин остается один.

***

— Запутался в проволоке и повис. Надо ж быть таким недотепой. Орал как резаный. — Так он и был резаный. Его сняли, когда плоть до самой кости уже рассекло. Чимин давится рвотными позывами. Он ошибся, когда решил, что здесь всегда молчат, но лучше бы не ошибался. Завтрак приходится оставить нетронутым. Чимин возвращается в комнату бегом, чудом не путаясь в коридорах и открывая дверь без единой запинки. Он корчится над туалетом, выплевывая желчь, а после глотает воду из-под крана. Зачем Юнги солгал? Зачем Чимин узнал правду? Почему это место такое жестокое? Как Чимину здесь выжить? У него нет ответов ни на один вопрос, и это неведение пугает.

***

— Я покажу тебе улицы. У нас нет парков, кинотеатров и даже кофеен. Тебе придется привыкнуть. — А если я не хочу? — Тогда расставляй приоритеты, чего ты не хочешь больше, привыкать или стать очередной цифрой на экране. Чимин не уверен, что он хоть когда-нибудь сможет привыкнуть, но смириться возможно. Юнги ведет его на прогулку. Сначала они молчат, а потом Юнги засовывает ладонь в карман своего пальто и вытаскивает ее обратно, сжатую в кулак. Тянет к Чимину, он подставляет свою руку и чувствует, как Юнги вкладывает что-то мягкое. Беруши. Чимин не успевает ничего спросить или поблагодарить, как Юнги хмурит брови. — У нас много таких, как ты, Чимин. Но еще больше действительно пропащих. Все психи, все уголовники стекаются к нам. И если тюрьмы у нас есть, то вот лечебниц нет. За порядком у нас следят хорошо, но только днем. Поэтому ночью из комнаты ни ногой. Ясно? — Да. Но у нас тоже есть тюрьмы... Юнги усмехается. — Есть. Они полупустые. Потому что просто служат перевалочным пунктом и местом обитания тех, кто безобиднее муравья. У вас остаются те единицы, которые просто сглупили или совершили что-то настолько незначительное, что аж смешно. Государство поддерживает иллюзию наказания и исправления, иллюзию, что у всех есть шанс встать на верный путь и снова заблистать. Это ложь. Как и многое другое. Когда-нибудь их система рухнет, как рухнула на нескольких других континентах, и все перевернется. Чимин смотрит на Юнги во все глаза. Он за террор? Он экстремист? Чимин сжимает беруши уже в своем кармане и опускает глаза в пол. — Сейчас для тебя это дико, но ты поймешь, Чимин. Поймешь, если выживешь. Ты раб этой системы и раб системы в системе. Ты никогда не был свободен, твоя жизнь зациклена на общих законах и на твоих собственных. Танцы, диета, эталон красоты, идеальные данные. Я не буду биться над твоим спасением, но если покажешь, что чего-то стоишь, то руку подам. Ты понял меня? — Нет. Юнги усмехается. — Большего я от тебя не ожидал. Нам пора возвращаться.