Добро пожаловать на кинопленку

Чимин не знает, что им движет, когда он выхватывает лопату у одного из подчиненных и с размаху ударяет ей другого. В нем клокочет много разных эмоций: страх, злость, бессилие, боль. И они утихают практически мгновенно, стоит телу упасть на снег без движения. Чимин не шевелится несколько секунд, а после возвращает лопату и, сделав пару шагов, приседает на корточки и проверяет пульс. Забирается под ворот куртки и прижимает пальцы к артерии. Пульсация прощупывается, но слабая, и становится все слабже с каждым мгновением. Белое марается красным. Чимин видит, как пропитывается кровью снег и как расползается алая лужа. Можно ли было поступить иначе? Наверное. Но у него не получилось. — Сэр? Чимин поджимает губы и, отнимая руку, поднимается. — На одного отброса будет меньше. Ты в порядке? — спрашивает у паренька, моложе его самого. Ему, наверное, и двадцати еще нет. Довольно высокий, но худощавый, с узкими плечами, так что куртка болтается мешком. Чимину легче от того, что он жив и дышит, пусть на шее проступают багровые пятна от полопавшихся капилляров. — Да. Спа... — Вот и отлично. Чимин обрывает его. Обрывает, а потом отталкивает от себя, увеличивая дистанцию. Чимин ему помог, он его спас, но это не повод дружить. Неизвестно, что будет дальше. Во что выльется и на что Чимин обрек себя собственноручно. Он не хотел, чтобы все закончилось летальным исходом. И он пытался их разнять. Пытался стащить разъяренного мужика с этого парня. Потому что подобные стычки были не впервые и совсем не по вине младшего. Он просто оказался белой вороной, той самой, про которую говорил Юнги. Которой запрещал Чимину быть. Этого паренька никто не учил, видимо. Не объяснял, что нельзя быть здесь таким добрым и нежным. Нельзя молчать и опускать голову, если нападают. Нельзя вызываться помочь по первому зову. Нельзя тупить взгляд и благодарить за всякие мелочи. Чимин, наблюдая за ним, теперь воочию видит последствия. И, возможно, он не хватался бы за лопату, возможно, трупом стал бы другой, просто мужику не стоило ударять пытающегося оттащить его Чимина с локтя в лицо. Потому что это больно. Решение действовать силой не было обдуманным, всего лишь реакция. Реакция, как при нападении. К страху за чужую жизнь примешался страх за собственную, а еще взявшаяся из ниоткуда злость. Чимин не хотел убивать. Абсолютно точно. Он просто ответил агрессией на агрессию, и теперь сжимает зубы до скрежета и прячет руки в карманах. На мгновение прикрывает глаза. А после распахивает их и оглядывается на кучку дворников, которым потасовка была только в радость и ни один из них даже не пытался помочь разнять. — Что встали? За работу. Чимин смотрит на них не загнанно, не испуганно. Не показывает того, что теперь ему еще страшнее. Он повышает голос и буравит их злым взглядом, давая понять, что может врезать еще кому-то за неподчинение. Все еще теплое, но уже точно неживое тело остается лежать на месте, пока остальные расходятся. Чимин тормозит одного из виновников произошедшего. — А ты убери грязь. Не видишь, натекло? Паренек смотрит испуганно. Большими глазами оленя, выскочившего на дорогу и ослепленного светом фар. Но Чимин не собирается жалеть. Он кивает на тело и говорит не менее грубо. — Какого ты стоишь столбом, мне за тебя работу делать или что? Парнишка вздрагивает и сдвигается с места. Делает неуверенные шаги. Не понимает, с чего начать. Чимин раздраженно выдыхает под одобрительные хмыки и смешки тех, кто не успел уйти далеко. — Можешь отпихнуть его и убрать. А потом снова отпихнуть и убрать то, что натечет. Ты будешь делать так, пока он не перестанет пачкать снег, ясно? Ему не отвечают, но подчиняются. Чимин наблюдает за неуверенными попытками пнуть недвижимое тело. Пока они не становятся более смелыми и агрессивными. Пока не перетекают в истерику и попытку растоптать. Чимин не останавливает. Преподавать уроки не его обязанность, но он делает это. Пусть на душе скребут кошки.

***

Чимин рыдает, пока Юнги рассматривает его лицо и гладит ласково по щеке. — Ничего страшного, — успокаивает, прижимая к себе. — Тебя вызовут завтра перед рабочим днем. Будь рассудителен и хладнокровен. Началась драка, ты как ответственный пытался призвать их к порядку. Твои прямые приказы проигнорировали, а после напали. Твоя реакция не больше, чем самооборона. — Но он не... Он просто отмахнулся. — Он разбил тебе лицо, Чимин. Завтра у тебя будет наглядное доказательство в виде двух бланшей. Чимин всхлипывает и хватает воздух ртом. Его нос распух и не дышит. Рассечена бровь, но не слишком сильно. Всего лишь царапина. И эти повреждения точно не стоят чьей-то жизни. Чимин это прекрасно понимает, а Юнги его оправдывает. Оправдывает незаслуженно. Это можно было прекратить иначе. Можно было ударить, но не по голове, а по корпусу или по спине. Хотя Чимин на самом деле и не целился. Он не собирался. Неосторожность, повлекшая за собой смерть. — Я хочу домой, Юнги. Я хочу домой, где безопасно. Где нет этого всего. Я не могу, я не выдержу. — Выдержишь. — Нет. — Чимин. Посмотри на меня. Юнги приподнимает его подбородок и проводит большим пальцем по брови, еле касается, не причиняя боли. — Я знаю, что это сложно. Слышишь? Я понимаю. Я был на твоем месте, я был тобой. И однажды тоже плакал, забившись между стенкой и кроватью. Я думал, что пришел конец всему, что наступила тьма и солнце для меня больше не взойдет. Но оно взошло, и никакая божественная кара меня не настигла. Кто-то ушел из жизни, а я нет. Я остался и, когда наступило утро, пошел дальше. Завтра ты тоже встанешь и тоже пойдешь. Это просто очередной урок жизни. — Хочешь, чтобы я стал таким, как ты? Чтобы ходил в зал и убивал без причины? Чтобы перестал ценить жизнь? Чтобы... — Нет. Это был урок, но что ты извлечешь из него, уже будет зависеть от тебя. Я не призываю тебя становиться бесчувственной мразью. Чимин снова всхлипывает и позволяет стереть слезы со своих щек. — Ты не бесчувственный, — гундосит, поджимая губы. — Просто мразь? — с усмешкой уточняет Юнги. Чимин сжимает губы в совсем тонкую полоску, а после выпускает воздух из легких, сдуваясь. — Бываешь временами. Спорить с этим глупо, поэтому Юнги просто согласно кивает. — Отчаянные времена требуют отчаянных мер. С этим спорить тоже бессмысленно.

***

Чимин думал, что не сомкнет глаз до самого утра. Он думал, что останется стоять в душевой под струями воды навечно и не шелохнется, даже когда они станут ледяными. Не шелохнется, пока не замерзнет до потери пульса. Но этого не случается. Проходит всего полчаса, а Юнги уже входит в незапертую дверь, вытаскивает его и обтирает полотенцами. Всеми тремя, как это делает Чимин по сей день. А после отводит в комнату и укладывает на кровать. — Испокон веков есть три способа избавления от стресса, — говорит, убирая пару полотенец и оставляя одно, обмотанное вокруг бедер. — Какие? — Драка, алкоголь и секс. Но драк на сегодня достаточно, алкоголя у меня нет, так что остается третий вариант. — Я не думаю, что хочу. Чимин опускает руки, придавливая полотенце к коже, будто Юнги может сорвать его против воли. — Не хочешь заняться сексом или не думаешь, что заслуживаешь получать удовольствие? Чимин закусывает губу и отводит взгляд. Он склоняется ко второму, скорее, даже уверен в этом. Но вслух не произносит. Потому что Юнги обязательно найдет, какой аргумент привести против. Однако молчания достаточно. Все понятно без слов. И Чимин готовится снова слушать о том, что он ни в чем не виноват. Но Юнги говорит совсем иное. Точнее, предлагает: — А что насчет боли? — Боли? — Да. Думаешь, заслуживаешь испытать ее? Отплатить страданием? — Ты... хочешь избить меня? — Нет. Но я могу не быть ласковым. Могу быть грубым, Чимин, могу быть жестоким. Могу заставить испытать боль и унижение, могу заставить ощутить опустошение и никчемность. Если ты считаешь, что за каждый плохой поступок следует наказание, я тебе это обеспечу. Очевидно, ответ должен быть отрицательным. Должен заставить одуматься и расслабиться. Отпустить. Но Чимин отпустить не может, а потому отвечает положительно. Отвечает лаконичным: — Хочу. И пусть все горит синим пламенем, даже он сам.

***

Когда-то Чимина ругали тренера. Вышибали хлесткими словами дух, топтали самооценку, уничтожали наивность. Они называли это закалкой, называли преодолением себя, преодолением слабости и лени. Юнги действует так же, только пробирается куда глубже. Чимин снова чувствует себя маленьким, чувствует беспомощным и никчемным. Юнги ковыряет и режет наживую. Ранит. Вытягивает на поверхность все страхи и неуверенность, топчется по оголенному. Единственное, что Юнги не произносит вслух, это то, что Чимин убийца. — Ты бестолковый. Абсолютно необучаемый и деревянный. Сколько ни бейся над тобой, все без толку. Одна трата времени и никаких итогов. Ты можешь только пускать сопли и размазывать слюни. Это мерзко. Ты слышишь меня? Прекрати это делать, блядь. Раздражает. Юнги хватает его за щеки одной рукой. Давит пальцами до боли и смотрит с неприкрытым раздражением на его мокрое от слез лицо. — Я столько потратил на тебя, столько вложил, и где благодарность? Ты тупой идиот. Бесполезная, пугливая ракушка, которая только и делает, что бесконечно схлопывается. Никакой пользы. Одна только надежда на жемчужину, но и та всего лишь случайно попавшая внутрь песчинка. Понимаешь? Все, что есть в тебе прекрасного, не больше, чем мусор. В тебе нет ничего особенного, кроме слащавой мордашки, на которую я по ошибке засмотрелся. Цветастая обертка с убогим наполнением. Да перестань рыдать, я даже ничего не сделал еще. Тратишь ресурсы своего тела так же бесполезно, как и всю свою жизнь. Чимин перестает понимать, Юнги говорит то, что думает, как действительно считает, или лжет. Он не может разобрать его искренности, его эмоций, и это вышибает почву из-под ног. Чимин плачет, потому что теряется в унижении. Это кажется слишком для него. Потому что Юнги стал близким человеком. Важным человеком. Он так заботился, стольким помог, а теперь говорит, что все было ошибкой и сам Чимин ошибка по своей сути. Потому что каждый его прыжок случается не на закаленное стекло, а на обычное хрупкое, которое идет трещинами и осыпается в пропасть осколками. И Юнги надоело ловить Чимина за шкирку и давать еще один шанс. Еще одну возможность выбрать правильное направление, потому что он каждый раз ошибается. Никакого продвижения. И ему бы остановить это все. Но вместо слов из горла вырывается икота. Такая же бесполезная, как ее хозяин. Юнги не забывает об этом напомнить. Не забывает указывать на его слабость и бесполезность. Заставляет падать все ниже и ниже. А потом захлебнуться криком. Они так еще не пробовали. Не переходили от ласк к проникновению. Чимин считал, что у Юнги просто нет смазки, а она была. Юнги не считал это таким уж важным или просто не спешил. А теперь да. Теперь он спешит настолько сильно, что Чимин теряется в жгучей боли, когда его берут без какой-либо подготовки. Он распластывается изломанной куклой, булькает накопившейся, стекающей в горло слюной, но не уходящей в пищевод из-за невозможности сглотнуть. Это разрушительно. Настолько, что Чимин даже не находит в себе сил оказать сопротивление. Он только слушает будто сквозь вату очередные упреки. Безжалостные и беспощадные. Чимин содрогается от толчков и просто смиренно принимает это. Принимает абсолютно все. Даже сжимающие шею пальцы, перекрывающие кислород на время, а потом дающие его глотнуть. Дающие возможность делать редкие вдохи и продолжать жить. Продолжать за нее цепляться так же, как за запястье Юнги. Это действительно не удовольствие. Это наказание, вводящее в ужас, высасывающее силы. Все. Без остатка. Подчистую. Юнги останавливается, когда Чимин отключается. Но в покое не оставляет, приводит в чувство и относит снова в душ. Обмывает, плещет водой в лицо и возвращает в комнату абсолютно истощенным, на последнем издыхании. Сажает на стул. Хлопает по щекам, дожидаясь осмысленного взгляда, и отпаивает горячим чаем. Это мало спасает, потому что Чимин слишком измотан. Но больше его не мучают. Юнги расстилает постель и укладывает на мягкие подушки. Укрывает и окутывает теплом. Чимин думал, что он не сомкнет глаз этой ночью, но ему и не нужно, они закрываются сами.