Добро пожаловать на кинопленку

Раньше Чимин никогда не задумывался, откуда Юнги берет вещи. Не только одежду, но и все то, что у него есть. Чем обставлены коридор, комната, ванная и что употребляется в пищу. Чимин мог только предполагать, что у Юнги есть связи, возможно, дружественные или около того, но все оказалось куда прозаичнее. На Чимина выходят не сразу. Наблюдают, присматриваются, запрашивают информацию и только спустя месяцы вызывают на разговор. В тот день Чимин не идет сопровождать заключенных, он остается в ангаре, точнее, подле него, в паре метров от фуры. Дышит сигаретным дымом, который выпускает водитель, и ожидает непонятно чего. Но молчание долго не длится, ему задают парочку простых, но странных в данной ситуации вопросов, мол, как дела? Как жизнь? А потом переходят к сути, а точнее, к более актуальному вопросу: что Чимину хотелось бы получить? Уходовые средства для лица и тела? Хорошо. Шоколад? Раз плюнуть. Но это все, конечно, не бесплатно. Нет денег? Это не беда. Они не нужны, когда платой являются человеческие жизни. Дело водителей доставить, а Чиминово — сделать так, чтобы определенные люди дольше этого дня не прожили. В первые секунды Чимин ужасается, но додумывается сразу не отказываться. Берет время, чтобы обмозговать и дать ответ. Юнги он в это не посвящает и советов по такому вопросу не просит. Юнги из другого теста, он и из Чимина быстро сделает киллера на полставки. Но это кажется дорогой в никуда. Дорогой в один конец. Однако через несколько смен Чимин дает положительный ответ, но с некоторыми поправками. Он запрашивает информацию о тех, кого нужно будет устранить. Информацию запрашивает загодя, чтобы так же загодя оповестить, согласен или нет. Чимин может считать всех этих людей злостными преступниками, когда они несутся на него разъяренной толпой. Тогда легко нажать на спусковой крючок или пробить голову прикладом, не мелочась. Однако, если люди ведут себя смирно, Чимин просто так их жизни не лишает, а тут выходит, что должен. Поэтому он берется в основном за убийц, насильников и людей, занимавшихся разбоем. А вот государственные дела обходит стороной. Нарассказывать ему могут что угодно, но Чимин не собирается убивать только за то, что человек стал неугодным власти, притом никак не навредив обычным жителям. И в целом он справляется. Зачастую ему даже не приходится пачкать руки в крови. Если ему дают задание, не значит, что выполнить его обязан именно он, Чимин просто должен проследить, чтобы человека не стало, а чьими силами и каким способом это будет сделано — не столь важно. Так что большая часть погибает при попытке побега от чужих пуль. Но периодически приходится все делать самому. Чимин к этому привык и даже не задумывается о том, что чья-то жизнь равноценна плитке шоколада. Так устроен этот мир. И именно таким способом Чимин достает им с Юнги ажурные маски для бала. У Чимина она чисто черная, закрывает лишь глаза и переносицу красивой кружевной вязью, с завязками на затылке, а вот у Юнги более плотная, скрывающая лицо по самые губы, крепящаяся к палочке. Юнги, смотря на них весь вечер, кривится и бубнит без остановки, что это издевательство, но Чимин не слушает. Он прихорашивается перед балом и колдует над Юнги. Укладывает его волосы, немного затемняет глаза карандашом и отпускает с миром, пока этот мир не раскололся надвое. А после выпрашивает у Юнги черную рубашку. Тот все равно надевать ее не захотел, выбирая водолазку с горлом. Она, конечно, не слишком вписывается в общую картину, но сидит до боли хорошо, так что Чимин не спорит. Точно так же он не спорит с теплым шарфом, который Юнги наматывает ему на шею, угрожая помять идеально выглаженный воротник. С Юнги сегодня лучше вообще не спорить. Поэтому Чимин ведет себя довольно смирно и даже нетерпение скрывает, лишь тихонько притопывая ногой на пороге.

***

Юнги обозвал это сборищем шизофреников, Чимин иного мнения. Он не закрывает рот уже несколько минут, с того самого мгновения, как увидел особняк. Они шли к нему больше часа, на самую окраину города, но это стоило того. Весь город походит на старый черно-белый фильм с кинопленки, той самой, которая намотана на катушки длинной лентой. И при просмотре постоянно слышится характерный треск и поскрипывание кинопроектора, видны склейки и потертости, как бы пленку ни реставрировали. Чимин в этом фильме живет второй год, он привык к его несовершенству, к отсутствию красок и обветшалости. Но этот особняк — нечто иное. Он не старый, он старинный. Массивные стены из камня, местами потрескавшиеся и немного осыпавшиеся. Витражные окна с мозаикой. Она не цветная, черно-белая, но все равно интересная, с замудренными вензелями. А внутри все кипенно-белое. Плиточный пол, стены, потолок. И только люди, одетые во все черное, выделяются и выбиваются, как шахматные фигурки на доске. Юнги раздраженно цокает при виде них и придерживает Чимина за локоть, подтаскивает к себе, чтобы рядом, чтобы Чимин не сорвался и понесся в самый центр, в самую гущу. Это уже не черно-белый фильм, это мистическая сказка. С дамами в готических платьях и шляпках с вуалью, с замудренными высокими прическами. Их одежда черная, но кожа выбелена до тона чистейшего снега, а губы выкрашены в ночь. И у всех до единого на лицах маски, тканевые и пластиковые, с завязками и на палочках. Чимин смотрит на все это с восторгом и дергает Юнги за руки. — Тебя действительно не впечатляет? Это ведь так красиво и таинственно. — Таинственен путь до горшка ночью, а это похоже на дурдом с сектантскими мотивами. Чимин закатывает глаза и дергает Юнги еще раз, чтобы он отвлекся от своего недовольства. — А мне очень нравится. Необычно. Но немного смущает существование вообще всего этого. Кто организатор? Почему ему разрешают нечто подобное, он кто-то очень важный? — Джин. И нет, для власти он не важен, важен Намджун. А Намджуну важен Джин, поэтому все закрывают глаза. — А Намджун? — Владелец шахт и негласно всего города. А Сокджин — гражданин мегаполиса, не изгнанный, а переехавший сюда по своей воле. Он может вернуться в любое время дня и ночи, проценты позволяют. Намджун в курсе, поэтому разрешает устраивать вакханалию, лишь бы оставался рядом. — Они вместе? — Да. Чимин понимающе кивает, а потом с капелькой укора шепчет: — Кто-то устраивает балы ради любимого там, где они запрещены, а ты выключил жалкий светильник, потому что у тебя разболелась голова. — Да, потому что если я устрою такой бал, мне снесут голову быстрее, чем ты успеешь восхититься. — Но ты можешь потанцевать со мной? — Если не боишься, что оттопчу тебе все ноги. — Я буду вести. — Однозначно. Чимин улыбается широко и довольно, пока Юнги открывает свое лицо, чтобы прикрыть его улыбку своей маской. Чимина это трогает.

***

— Извини. — Все в порядке. — И снова. Чимин хихикает, стараясь слишком сильно не приподнимать уголки губ, поэтому выглядит это комично. Он крепко держит Юнги за талию, кружит по залу среди других пар и даже не ойкает, когда Юнги уже десятый раз топчет ему ноги. На Чимине нет туфлей, на нем теплые ботинки, прочные и грубые, так что ему совсем не больно. А годы балетной школы приучили не сбиваться с шага ни при каких обстоятельствах. Вальс — не балет, но сейчас без разницы. Чимин вошел в свою стезю, и отвлечь его ничто не может. Юнги кажется немного неуклюжим, но довольно податливым. Чимину удивительно, что тот не раздражается, не сопротивляется, а позволяет кружить себя в танце и даже игриво наклонить назад в поддержке. Юнги не выражает лицом скуку или огромное желание уйти, он позволяет Чимину развлекаться, пусть даже за свой счет. И после первого танца соглашается на второй, потом на третий и пятый. Юнги стоически выдерживает до самого утра в таком темпе и покидает особняк только тогда, когда об этом просит Чимин. — Я не думал, что мы проведем там всю ночь, — делится Чимин уже дома, завернутый в свои три полотенца. — Твои глаза очень ярко горели, я думал, что все еще день. — Юнги? — После этого венецианского дерьма меня тянет на поэзию. Чимин заливается смехом, он звонкими колокольчиками разлетается по комнате, проникает сквозь стены и расходится эхом по улице. Чимин смеется настолько громко и искренне, что Юнги приходится заглушить его поцелуем. Десятком поцелуев. И уложить в постель, подминая под себя, окутывая собой и своим теплом. Чимин в этом уютном коконе засыпает очень быстро.

***

— Юнги, я… Чимин замирает на пороге, смотря во все глаза на людей, которых в их доме быть не должно. С Хосоком он уже знаком, а с остальными участниками консилиума — нет. Чимин не понимает, что происходит, и напрягается. — Я невовремя? — спрашивает неуверенно, потому что не знает, в курсе ли эти люди, что они с Юнги вместе живут. У Чимина сегодня была дневная смена, все прошло гладко и быстро, так что он возвращается домой, когда только-только стемнело. Время, кажется, около пяти вечера. — Вовремя, раздевайся. Юнги поднимается с пола и подходит к нему. Целует коротко и помогает снять куртку. Чимин все еще ничего не понимает и не спрашивает, сконфуженно мнется в коридоре, будто гость тут он. Юнги приходится его потянуть за руку и усадить на пол рядом с собой, в небольшой кружок. Всего их шестеро. У каждого чашка с чаем, которая вскоре оказывается и у Чимина. — Я могу спросить, что происходит? — Для начала нужно познакомиться, — предлагает беспечно Юнги. — Меня ты уже знаешь. А это Сохи и Есоль. Сохи работает вместе со мной в госпитале, а Есоль — надзиратель в шахтах, — начинает Хосок. — Что?! Чимин выпучивает глаза, смотря на милейшую с виду девушку. Она, конечно, сидит, но даже так Чимин уверен, что она ниже него и совсем худенькая, даже хрупкая. Где она и где шахты? — Внешность обманчива, Чимин-и, — Юнги шепчет на ухо и обнимает его за плечи. — А я Сокджин, можно Джин. — Джин? — Да. — Тот самый? — Да. — А это не… вы не… Чимин пытается структурировать свои мысли. Юнги ничего не убрал в комнате. Цветной коллаж так и висит на стене. На спинке стула Чиминовы полотенца, да и чай… Разве не опасно показывать это посторонним, тем более людям, которые на три головы выше. — Не опасно. Опаснее будет, если меня выставить за дверь, — читает все по его лицу Джин. — Ладно, — Чимин понятливо кивает, хотя не понимает он ничего. — Юнги решил устроить тебе сюрприз, — продолжает Сокджин. — Меня никто не звал, но я сам всегда прихожу. Любой кипиш, кроме голодовки, и бла-бла-бла. У вас, кстати, миленько, я принес сборник стихов. — Стихов? Чимин поворачивается к Юнги и смотрит на него беспомощно. — Ну, смысл был в том, чтобы принести с собой что-то цветное, — Джин потрясает небольшой серой сумкой, которая лежала около его бедра, а после достает из нее книгу, размером в половину альбомного листа… с абсолютно черной обложкой. — Цветное? — уточняет Чимин. — Я не дальтоник, — говорит Джин и скрипуче смеется. — Просто мне это напомнило очень давние времена, знаете, когда поэтов отправляли в ссылку за неугодные произведения. А особые ценители собирались у кого-то дома в кружок и тихонечко цитировали их стихи, выученные наизусть. Мне показалось, что будет забавно. А еще я взял торт. Он с розочками. — Черными? — не сдерживается Чимин. — С розовыми. — Тогда я хочу его попробовать. Чимин неуверенно улыбается. До него, кажется, начинает доходить, что происходит. Неделю назад он сказал о том, что кто-то устраивает балы ради любимых, и Юнги, видимо, решил пригласить гостей. Это, конечно, не бал. Но тоже здорово, а еще рискованно. Очень рискованно. Но Юнги выглядит довольно расслабленным и уверенным. Он поднимается на ноги, чтобы достать торт из холодильника и порезать его на части. Первую порцию он, естественно, отдает Чимину, вторую — Джину, а после уже протягивает Хосоку и просит передать остальным. Чимин все еще немного нервничает. Повисает молчание, которое все заедают десертом. Чимин щурится от сладости и, не сдержавшись, причмокивает. Боже, храни кондитеров и Джина. — А что насчет остальных? — спрашивает Чимин, когда доедает свой кусок. — Что принесли вы? Не то чтобы он надеется на другие сладости, ему просто интересно. — Для начала тащи свой шарф. Чимин округляет глаза. Его шарф спрятан на самой последней полке, в самой глубине шкафа. Он — как смерть Кощея на конце иглы, игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, а заяц в сундуке. Никто не должен его видеть и касаться. Но Юнги говорит «тащи», и Чимин тащит, но сначала несколько раз оглядывается и медлит. Как только он возвращается обратно в круг, все по очереди начинают доставать различные вещи. Хосок вынимает из нагрудного кармана маленький браслетик из разноцветных бусинок. Он кладет его на ладонь и демонстрирует. Улыбается немного скованно и прячет украшение в кулаке. — Мне его сделала дочка перед тем, как меня отправили сюда. Я боялся, что будет досмотр, поэтому запихал его в рот и молчал пару суток, пока не попал в комнату общежития. Чимин прижимает свой шарф к груди и с понимаем кивает. Он тоже дико боялся. — Мне сказали раздеться до белья. Но нас было довольно много, поэтому следили не так тщательно. Я обмотал шарфом торс, затягивая, как корсет. У меня была нательная майка, черная. Ее разрешили оставить. И не проверили, что под ней. Она была довольно тонкой, но я затянул шарф так, что с трудом мог дышать, так что никто ничего не заподозрил. Больше искали телефоны, планшеты или часы. Проверяли металлоискателем. Этот шарф, он… Мне никто его не дарил. Он не был чем-то ценным для меня, не хранил в себе память. Я даже не помню, откуда он у меня взялся, может, вообще кто-то однажды забыл его. Он все время висел на вешалке в коридоре, я не убирал, не знаю почему… А потом за мной пришли. Слишком неожиданно, и перед самым выходом я просто схватил его. А потом мне сказали, что его заберут. Заберут вообще все, но шарф особенно, потому что он красный. И, в общем-то, в ту самую минуту он стал вдруг самым ценным, что у меня есть. Я не могу объяснить, просто… — Я понимаю тебя. Чимин вскидывает голову, которую опустил до этого, не сводя взгляда с пола. Есоль демонстрирует шелковый платок, желтый, как солнышко. Она держит его развернутым недолго, а после наматывает вокруг запястья. — Он тоже сначала не был для меня чем-то ценным. Он вообще не был моим, — Есоль поджимает губы и опускает голову. — На досмотре я пыталась спрятать телефон, и его, конечно, нашли. После этого меня отправили в карцер. Пустая комната, без кровати и раковины. Только дырка в полу и телевизор над дверью. В нем крутили все об этом месте и о том, чем чревата моя попытка взять с собой что-либо. Показывали шахты снаружи и изнутри, показывали людей, которые там работают и умирают. Даже их кровь на экране была не красной, а темно-серой. Когда меня выпустили и снова отвели на досмотр, я заметила, как девушка спрятала этот платок. Я не сдала ее. Но когда меня везли сюда, нас в машине было четверо, я не помню, с чего все началось, кто и что сказал. Просто все были испуганы и на нервах, кто-то развязал драку. Та девушка ударилась головой и потеряла сознание. А я просто забрала платок. Я украла его. У меня не было ничего, и он стал для меня всем. Есоль никто не осуждает. Осуждать не за что, никто не знает, как бы поступил на ее месте. Даже Чимин. Не будь у него шарфа, возможно он мог сделать нечто подобное. Чтобы не оставаться наедине со своим страхом, чтобы держаться хоть за что-то. — А у меня не было ничего, — Сохи говорит с грустью, а потом показывает маленькую цветную фотографию, совсем крохотную, квадратную, обрезанную. Будто один кусочек, отделенный от остальных, сделанных в фотобудке. — Я получила это фото только пару лет назад. Мне помог Хосок. Я хотела связаться с родителями, но они переехали. Нового адреса у меня нет, но получилось найти мою подругу. Она передала это фото. Это мы с ней, как-то гуляли по торговому центру и решили сфотографироваться на память. Я не думала, что она будет хранить. Обычно в мегаполисе забывают о нас. Вычеркивают, будто мы не существовали никогда. Но она сохранила и передала. Я очень ей благодарна. Это помогает мне не забывать, кем я была когда-то. Чимин вздыхает и, отставив свою чашку с чаем в сторону, тянется к Сохи, чтобы обнять ее. Чимину кажется, что ей было так же сложно, как ему, а может, в десятки раз сложнее. Сохи обнимает его в ответ, прячет лицо у него на плече, но через несколько секунд отстраняется. — Спасибо. Чимин кивает. — Все в порядке. Снова повисает тишина, а после все как-то синхронно поворачиваются к Джину. Он приподнимает брови и разводит руками: — Извините, но меня привезли сюда на личном автомобиле с личным водителем, и мой дом обосран радужными пони. У меня нет душещипательных историй, мне просто скучно. Юнги фыркает и прижимает обидевшегося Чимина к себе. — Мог бы придумать. — Не вижу в этом смысла. Я пришел веселиться, а не слезы лить. Давайте лучше стихи почитаем, — Джин снова берет в руки книжку, отгибает обложку и довольно сообщает. — Они матершинные. Больше действительно никто не грустит.

***

Уже совсем поздним вечером, ближе к ночи, в тишине улицы раздается звук мотора и скрип шин по снегу. Джин спохватывается, расплывается в улыбке и поднимается на ноги: — Это за мной, кого подвезти? — А можно? — спрашивает неуверенно Сохи. — Мне все можно. Тем более, вы же не будете болтать, потому что я сегодня узнал достаточно, чтобы вы все держали рот на замке. Иначе я тоже могу стать разговорчивым. Кому это нужно? — Никому. Хосок говорит очевидную вещь и тоже поднимается. Поправляет джинсы и подает руку Сохи. — Мы с тобой. Есоль? — Я пройдусь пешком. — Уверена? — На все сто. Переубеждать ее никто не пытается. Девочка взрослая. А Чимин в целом понимает ее решение. Пусть опасно, но желание проветрить голову и развеяться есть и у него. Но Юнги его явно не выпустит сегодня никуда. Чимин сам провожает гостей. Юнги в коридор не выходит, он убирается в комнате и гремит чашками, относя их в ванную, чтобы помыть. Следом тащит тарелки. Помогая Есоль надеть пальто, Чимин то и дело оборачивается, наблюдая за мельтешащим Юнги. А когда закрывает за всеми дверь, входит следом в ванную. — Ты устроил мне потрясающий вечер, знаешь? Чимин опирается на стиральную машину, потому что мыть посуду, пока кто-то прижимается сзади, не слишком удобно. — Я на это надеялся. Возможно, позже повторим. Только не завтра. И не послезавтра. И даже не через неделю. — Через месяц? — Да. — А потом еще через месяц? — Хочешь ввести на постоянной основе? Юнги оборачивается через плечо. — Очень хочу. — Если все будут согласны, я не против. Чимин выдает тихий радостный писк и все-таки подскакивает к Юнги. Прижимается к нему со спины, близко-близко, и наблюдает, с какой тщательностью он отмывает подсохший крем от тарелок. — Это действительно был замечательный вечер, Юнги. Ты сделал его таким. Для меня. Юнги на это мычит что-то невнятное, а после зевает. Зевает показательно и поводит плечом. — Я рад, что ты рад. А теперь дай мне, пожалуйста, немножко пространства. В моем доме за все восемь лет не было столько людей. Ни вместе, ни по отдельности. Чимин хихикает и отлипает, ничуть не расстроившись. — Если хочешь, я могу даже лечь спать на полу и не мешать тебе. — Нет. Спать ты ляжешь рядом со мной. Умытый, искупанный, теплый и… мой, — Юнги делает небольшую паузу перед последним словом, а после оборачивается и приподнимает бровь. — Это вопрос? — уточняет Чимин. — Только если у тебя есть возражения. — Нет. Юнги кивает, выдыхает и даже расправляет плечи. Будто был не уверен, будто это может быть не так. Будто хоть раз подвергалось сомнению. Чимин снова подкрадывается сзади, но на этот раз не обнимает, клюет мелким поцелуем в загривок и отстраняется. — Мой посуду, а я пока помою себя. Для тебя, — уточняет, произнося последнее с игривостью в голосе. А после неспешно раздевается и заходит в душевую. Видимо, оставшаяся посуда будет вымыта не столь тщательно, потому что смотрит Юнги не на нее, а на обнаженного Чимина.