Звёзды на плечах

«…Pitbull terrier I am a pitbull terrier Pussy, for bad boy…» Чей-то истошный визг на мгновение «перебил» текст песни. Кобылин поправил наушник и окинул переулок скучающе-безразличным взглядом из-под полуразомкнутых век. Радовался или грустил Кобылин редко. Из всего диапазона его эмоций большую часть составляли скука, презрение, тоска и раздражение. Способов их выражения также существовало великое множество: закатывание глаз, скрещивание рук на груди, цоканье языком, запрокидывание головы… Случалось, что некоторым из его знакомых доводилось увидеть только этот набор эмоциональных реакций. — Помогите, пожалуйста! Из-за угла выскочила, едва не сбив его с ног, долговязая девица с полными ужаса глазами. Ничего, кроме испуганных глаз и прилипшей к вспотевшему лбу зелёной пряди волос, Кобылин разглядеть и не успел. И убрать наушники в карман тоже не успел. Слишком быстро всё произошло. — П… помогит…те… — девушка зашлась лающим кашлем и в несколько прыжков отскочила назад, прячась за ним. — Чт… — прежде чем он успел раскрыть рот, плечо обожгло болью. Другая девушка (он заметил её только сейчас), вытаращив на него свои раскосые азиатские глаза, издала горлом какой-то сиплый птичий клёкот и попятилась назад. Всё ещё не сориентировавшись, он смог, однако, успеть мёртвой хваткой вцепиться в то смазанное пятно, что, ранив его, рванулось к тем, кто за ним прятался. Огонь в плече разрастался. Кобылин с ужасом ощутил, как немеет, повиснув плетью, правая рука. — Не надо! Пожалуйста, не надо, перестань! — надрывался где-то сбоку женский голос. Что-то тяжелое, сопящее, горячее навалилось на него, и он, наконец, разглядел широкое лезвие охотничьего ножа, с громким чавкающим звуком вонзившееся в его плечо. Или ему так показалось. Он точно слышал этот чавк: будто некая плотоядная тварь оторвала от его тела кусок мяса. Размытое пятно принимает человеческие очертания: высокий коренастый парень с тигриными, мерцающими глазами. Что-то с ним было не так. Настолько не так, что вокруг него словно образовалось наэлектризованное поле и прикасаться к нему было страшно. Хотя «страшно» — не то слово. Животный, первобытный ужас заполнил всё его существо, когда лезвие впервые вошло в живот. Легко и плавно, как в подтаявшее масло. В одном яростном порыве Кобылин раз за разом впечатывает кулак в ненавистное лицо. Соперник шатается, но на ногах стоит. И продолжает резать. Охотится за левой рукой. А её надо беречь — это последний шанс. Кобылин бьёт его мыском ботинка по ногам, сходя с ума от боли, отчаяния и страха, со всей дури лупит коленом в пах и, наконец, сбивает на землю, и они барахтаются в грязи. — Пусть я сяду, — шлёпает разбитыми губами пятно. — Пусть я… но ты сдохнешь, сдохнешь, сдохнешь, сдохнешь! СДОХНИ, ЁБАНЫЙ МУСОР, СДОХНИ!!! Кобылин упирается ему в грудь бесполезной правой рукой. Она не слушается. Рукав почернел и потяжелел от крови. Его мутит. В глазах темнеет. Обжигающе-холодная полоска металла вонзается ему в живот, в тёплые, живые внутренние органы. Так жарко и холодно одновременно. Холод, тяжёлый, колючий холод, распространяется вверх, к груди, к нижней челюсти. Не пустить его к груди, только не пустить к груди… Он бьёт в живот. Беспомощная правая рука вяло тычется ему в лицо, пачкая его кровью. Бестолково мечутся ноги. Рванувшись вверх, Кобылин смыкает зубы на щеке того, кто превратил его живот в кровавое месиво. Секунда — он выиграл секунду. Нападавший отпрянул. Он растерялся. Невесть каким причудливым образом левая рука, уже немеющая, мелко дрожащая, выхватывает из кобуры пистолет. Одно нажатие на спусковой крючок, и из горла нападавшего вырывается фонтан кровавых брызг. Он падает на землю. Его лицо выражает искреннее изумление пополам с обидой. Рот бессмысленно открывается и закрывается, как у рыбы, выброшенной на берег. Кадык будто выворачивается наружу. Кобылин, заворожённый этим зрелищем, не слышит шагов ни третьего, ни четвёртого участников событий. Его словно оглушило. Он не может пошевелиться. Ставшая неподъёмной нога с распоротым бедром тянет его к земле. Перед ним возникает парень: высокий, кудрявый, светловолосый. Из кички на его затылке выбилось несколько волнистых прядей. Он поднимает руки. То, что длится долю секунды, кажется Кобылину вечностью. Он видит Хабалова: злого, решительного, с гневно поджатыми губами и абсолютно пустыми, стеклянными глазами, не выражающими ничего. Видит пистолет в его руке. Видит взорвавшуюся кудрявую голову, развалившуюся на куски, подобно гнилой тыкве. Ни одного промаха. Отличник боевой подготовки, как-никак. — Вот видишь, — чужим, скрипучим голосом говорит Хабалов, мастерски соорудив жгут из ремня и перетянув им пострадавшую правую руку Кобылина. — А ты говорил, что курсы оказания первой помощи никогда не пригодятся. Всё качнулось и помутилось. По изображению пошла рябь, словно он смотрел старый фильм на VHS-кассете. — Так это всё из-за девушки? — вопрошал потом чей-то назойливый голос. Кто-то снимал его на телефон. Он не мог повернуть голову в ту сторону. — Нет, — когда он говорил, вокруг рта было липко от крови. Хотелось вытереть, но он не мог, тело не слушалось. — Он напал на меня. Просто вышел из-за угла и ударил меня ножом. В руку… вот сюда. Он думал, что показывает на рану. На деле же не шевельнулся вовсе. — Потом… в живот… в ногу… я один раз выстрелил. Второй. И всё. Всё. Всё. В груди заворочалось что-то тяжёлое и тотчас же исчезло. И все исчезли. Не было больше напарника Дениса Хабалова, не было больше мудака с телефоном, не было больше залитого кровью асфальта, шелестящих тяжёлыми кронами деревьев, покрытого потёками краски угла бледно-розового здания, нависшего над ним. Все покинули сержанта Кобылина, и всё его покинуло.