Голос

      По обыкновению вялотекущих будней я возвращался домой в ночи. Путь от работы до дома, ведший меня прямо вдоль пустынной дороги по одну сторону и скопище хилых домов по другую, обычно занимал около получаса. Рабочая смена, которая кончалась в десять часов, и следовавшие за ней подсчеты и закрытие магазина вынуждали идти пешим ходом почти в двенадцатом часу ночи. Холодно: осенняя морось била в лицо, а ветер подгонял её ещё с самых первых дней сентября. Бабьего лета можно уже не ждать, а вот дожди радовали почти ежедневно. Причём радовали неиронично, ведь я с детства с какой-то меланхоличной тоской круглый год ожидал осени. Жаждал увидеть мёртвые голые ветки, позолоченную землю и почувствовать этот особенный запах сырости и увядания. Но холод есть холод, и открыть дверь дома, чувствуя стаи мурашек по коже, всегда приятно.       Я жил в сером четырёхэтажном доме. Неприметная коробчонка стояла недалеко от дороги совсем скромно, но спутать её было ни с чем нельзя: она одна единственная в округе хранила своим видом непонятно откуда взявшийся мистицизм мрачного города в духе старых готических романов. Внутри неказистый домишко представлял собой что-то среднее между обычных советских многоквартирников и тучных питерских коммуналок.       Стоило мне зайти, как я увидел немолодую грузную хозяйку, как обычно хлопотавшую на первом этаже, где имелось пространство, напоминавшее холл какой-нибудь плешивой портовой гостиницы конца XIX века. Напротив входа были две двери, за которыми большую часть времени и находилась многоуважаемая управляющая — сдававшая нам, своим жильцам, комнаты-квартиры, — большой неуклюжий шкаф слева, огромный стол с резными ножками, много медных тазов, сваленных в несколько кучек по углам и где придётся, тумбы, держащие свои опухшие отсыревшие тела на честном слове. Справа же стояли парочка кресел со столиком и старенький телевизор у стены напротив. Будучи смежным с лестницей наверх, этот уголок отдыха находился на отдалении, совершенно в стороне от всей хозяйской суеты, и чётко с ней делил пространство. В нём всегда крутились полуглухие и полуслепые деды, здесь обитавшие: то в карты играли, то в шахматы на интеллигентский лад, то газеты свои читали, а разбредались только к глубокой ночи, когда управляющая их этими же газетами лупить начинала, чтобы спать к себе уходили.       Носилась хозяйка вся взмыленная в своём старом цветастом халате туда-сюда с тряпками, гремела тазами, утирала надутым запястьем пот со лба и иногда безо всякого стеснения поправляла грудь через ткань халата. Она, помимо того, что была домоуправляющей, ещё и подзарабатывала на разных хозяйских делишках вроде глажки, стирки по особым случаям или даже готовки. Но сидеть на шее у себя всё-таки не позволяла, особенно старым дедам. Я ей понравился с самого первого дня, как явился сюда, чтобы снять комнату, да и она мне понравилась тоже. Добрая, простая и совсем не вредная, если оплату не задерживать.       Поприветствовала она меня радостно, но устало, спросила по доброте душевной о смене и больше не приставала, а я ей пожелал доброй ночи и пошагал к лестнице, чтобы подняться к себе. На этажах у нас имелись только однокомнатные и двухкомнатные квартиры с личным санузлом, но общей кухней. Квартир на одном этаже было по пять, к площадкам которых вела покоцанная временем лестница. Сами же площадки напоминали актёров старых ужасов: скрипели на каждый шаг и хрустели своими деревяшками, потому в доме каждый слышал, когда кто-то уходил или приходил. Каждый раз я старался ступать неслышно, возвращаясь поздно с работы, но каждый раз чувствовал себя Кентервильским привидением — цепями разве что не гремел, ключами только.       Жил я на третьем этаже в однокомнатной квартирке — справа от лестницы, если подниматься. Рядом со мной напротив лестницы, чуть правее, — старый глухой дед, а в квартире рядом с ним — супружеская пара с беременной девушкой, в остальных всё те же одинокие деды и бабки. Остальных соседей я тоже знал в лицо и по именам, потому что домишко небольшой. Я переехал совсем недавно, всего несколько месяцев назад, но уже привык к этому, хотя всё равно сторонюсь близких знакомств. Будучи уроженцем маленького городка, меня такое общение, честно признаться, настораживало: все всё про всех знают. Но тут ситуация иная: обсуждать зазря не станут. Да и не давал я поводов для обсуждений, потому что никого не водил, посиделок не устраивал и не дебоширил. Жил достаточно тихо и скромно, но если уж быть точнее, то одиноко. Меня это не расстраивало ни капли, не пугало и не угнетало. Одиночество было частью моего «я». Свою тихую жизнь с самим собой я любил, и это было заметно в общении, потому что стоило разговорчивым соседям со мной начать беседу, как минут через десять она заканчивалась сама по себе, потому что я в основном молчал. Получалось так, что люди рассказывали всё, что им хотелось, а обо мне они узнавали только путём задавания односложных вопросов и получения таких же односложных «да» и «нет» напополам с улыбкой. Мне почему-то очень тяжело было вести любые беседы, но зато часто получалось так, что я становился свидетелем местных сплетен. Узнавал обо всём из кухонных и коридорных разговоров, попивая чай, а порой краем уха слышал чей-то старушечий хрип снизу: стены всё-таки тонкие.       Единственный, о ком я вообще ничего не знал, не слышал и кто со мной ни разу не пытался заговаривать, — странноватый мужчина с четвёртого этажа. О нём даже не сплетничал никто, хотя вёл он себя очень отчуждённо. Этот таинственный незнакомец жил почему-то совсем один, без соседей по этажу, и почти не выходил из своего жилья. Я только иногда видел его, поспешно идущего вниз по лестнице с опущенной головой, приподнятым воротом чёрного пальто, с капюшоном на голове и руками в карманах. Часто слышал, как он щелкает ключом своей квартиры, или же видел, как он заходит с улицы в дом. Пытался, следуя какому-то детскому и бессмысленному порыву, нагнать его, но, зайдя следом, в холле никого не обнаруживал. Может, он замечал, что я за ним наблюдаю и старался подняться быстрее. Не хотелось бы мне прослыть безумным преследователем и попортить свою репутацию, но любопытство брало своё. За всё время, что я прожил здесь, толком лица его так и не увидел. Иногда только успевал слепящий блеск в глазах ловить, за которым самих глаз не было видно, или замечать участок кожи его рук, которые он в карманы всё прятал. Этот брюнет очень напоминал мне детективов из старых нуарных фильмов — шляпы разве что не хватало и убийств по округе. Всегда он был где-то в тени, ступал неслышно, и только половицы лестничных площадок выдавали его. Он поглядывал острым взглядом исподлобья, ни с кем не здоровался, всё осматривал, выискивал что-то — или кого-то, — и совсем редко выходил на свет.       Его загадочная личность манила моё не угасшее с годами детское любопытство и страсть ко всему неизвестному.       К слову, сегодняшний вечер оказался для меня невероятно удачливым. По счастливой случайности я, со своей долговязой неловкостью, природной неуклюжестью да ко всему прочему засыпающий после работы на ходу, не сразу услышал, что по лестнице кто-то спускается. Не успев даже чего-то предпринять, я влетел в мужчину на полном ходу, ойкнул по-глупому и тут же отпрянул лицом для приличия, начав извиняться. — Боже, простите пожалуйста! — воскликнул я. — Совсем не смотрю, куда иду. Вы не ушиблись?       Я впервые встретился с ним взглядом и увидел его лицо так открыто и ясно. Точëные черты изящных форм мягко гладил жёлтый, почти грязный свет, будто оставляя на его нижней части лица, которую украшала щетина, следы копоти. Взгляд у него был проницательный, а выражение лица выдавало в нём некоторую задумчивость и даже растерянность. Несмотря на почти полное отсутствие цвета в лице и глазах, совсем слабо отливающих синевой, ему эта серость невероятно шла. Даже синяки под глазами делали его образ ещё более загадочным. Я вовремя одëрнул себя, попытавшись перестать откровенно пялиться и хотя бы сделать вид, что мне жаль. Человека, может, бессонница мучает, а я тут стою и романтизирую его полумёртвый уставший видок.       Мужчина, тоже не ожидавший столкновения и ещё находившийся в какой-то прострации, неопределённо помотал головой, прервав наш внезапный контакт глаз, махнул рукой, мол, забудь, и, снова вернув себе свой привычный отрешённый вид, опустил голову и продолжил свой путь вниз. Я обернулся, чтобы проводить его взглядом скорее из какого-то неясного внутреннего неверия, и, клянусь богом, увидел, как он совсем коротко взглянул мне в глаза и мимолётно, но очень хитро и опасно улыбнулся.       Не знаю отчего, но в тот момент в моей душе разгорелось что-то, породив искру в груди и разлившись по всему телу, даря внутреннее удовлетворение. Это могла быть маленькая человеческая радость, смущение, магия хитрых, очень нечеловеческих глаз или собственная кожа, которая после ветра и дождя наконец начала отогреваться. Это ощущение я запомнил очень хорошо. Оно было самым простым и самым человечным, но даже тогда я понимал: что-то с этим чувством не так. Оно походило на метафорические описания тех ощущений, которые испытать невозможно. Оно показалось мне тем, что люди называют déjà vu и его противоположностью — jamais vu, только смешавшиеся в единое целое в один момент.       Уже минут через двадцать о происшествии я почти позабыл. Согрел себе чайник, налил горячего чаю и отправился в комнату, потому что, устав за целый день на смене, хотел побыть один и не делиться пространством с кем-то на кухне. Лёг я поздно. После работы всегда плохо засыпал. Навязчивая усталость, которая сковывала тело и маняще закрывала мне глаза, не давала расслабиться и наконец-то отключиться, а в голове роился прожитый день, порубленный на сотню эпизодов. Ворочался я как уж на сковородке на своей узенькой кровати: то ногу высуну, потому что жарко, то обратно уберу, потому что холодно, то матрас мне покажется жёстким, то подушка слишком неудобной. Собрал всю простынь, пока пытался баранов насчитать, улетать в фантазии и принимать удобные позы, но все мои попытки заканчивались тем, что я тяжело вздыхал, открывал глаза и видел всё тот же потрескавшийся потолок да лунный свет на нём от окна.       Время перевалило далеко за полночь, когда до меня донеслось дуновение, как от сквозняка, а позже и звук, его испустивший. Хоть он и был достаточно приглушённым, чем дольше я прислушивался к вибрирующим между собой звучаниям, тем больше понимал: я слышу целую мелодию, которая плавно начала разливаться по всей комнате, становясь всё громче и громче, как звёзды, к которым присматриваешься в ночном чистом небе. Поначалу я подумал, что всё это мне чудится, а сам я в полудрëме, но чем больше проходило времени, тем отчетливей становилась музыка и тем больше я понимал, что действительно её слышу. Я привстал на локтях и прислушался сильнее, хотя казалось бы, что сильнее некуда. Мелодия была везде и звучала из каждого угла, лилась по стенам; впитывалась в меня, щекотала кожу изнутри. По ощущениям то было пианино, но вибрации, которыми сопровождался каждый аккорд, заставляли сомневаться в этом, а позже мне и вовсе показалось, что я слышу голос. Даже при всём желании я не смог бы описать то, что слышу. Логика, присущая типичным музыкальным произведениям, отсутствовала, будучи ненужной в череде непредсказуемых и неописуемых человеческим языком созвучий. Мерные переливы этих слуховых красот касались моих ушей так приятно, что на время я даже растерялся или, если быть точнее, — потерялся. Ни гениальная виртуозная игра, ни особенным образом построенная на самых благозвучных аккордах нотная запись не смогли бы стать объяснением того ужаса, который я испытал, когда мелодия плавно сменилась. Ужас, перемешанный с немым восторгом, что ворвался в мою душу, заставил меня неосознанно вздохнуть, как от перехватившего дыхание ветра, и я зажмурился, ощущая, как заходится сердце.       Не знаю, сколько времени прошло, но позже моя уставшая за день и за жизнь голова начала гнать прочь тревожные мысли, отдавая всю свою силу, свои возможности и восприятие телу. Тело жило само по себе. Тело наслаждалось, а музыка играла. Она вела меня туда, где моё сознание ни разу не было, она приоткрыла мне дверь в потаённые лабиринты моего подсознания, куда дневная, да и ночная мысль не осмелится пробраться. Я оказался на тех дорогах, которые всегда были со мной, вели меня всю мою жизнь, сами жили внутри меня, но о которых я никогда не слышал. Вскоре я заснул.       После той ночи музыка стала постоянной спутницей моих полубессонных скитаний. Полубессонных потому, что настроения мелодий были всегда разными, как чистые человеческие эмоции, и порой тревога от них одолевала такая, что впору на стенку лезть — не то что уснуть. Она то утихала, то становилась громче, замедлялась и ускорялась, сея образы на ободранных обоях моей комнаты, и не давала отвлечься.       Голос я слышал тоже. Только на третий день понял, что мне не чудится и что стук клавиш таинственного пианиста сопровождают неясные речитативы. Слов разобрать было невозможно, потому что пел некто на иностранном языке, либо потому, что слов не было вовсе. Эти речитативы восхищали меня сильнее всего, потому что по неясным причинам они действовали на восприятие моего тела и сознания сильнее всего. Мне являлись невероятные, волшебные образы, а в грудную клетку и в низ живота против моей воли будто погружалась теплота неясного мне происхождения, наполняя меня внутри. Я не стучал по батареям, не выходил наружу, чтобы выяснить, кто же этот похититель моих и чужих сновидений. После этих музыкальных шабашей я едва поднимался утром и клевал весь день носом, собирая и разбирая старые пыльные коробки с антиквариатом на складе, но всё ещё оставался в немом восторге, и единственное, чего хотел, — познакомиться с музыкантом и, возможно, всё то, что я слышу сквозь глушащие слои дерева и бетонных конструкций, услышать вживую.       Ночными таинствами был пропитан каждый уголок в моей комнате, а потому я не мог сказать точно, откуда именно идёт звук, но внутренне был свято уверен в том, что концерты устраивает тот самый незнакомец с четвёртого этажа. Спросить у кого-то я не решался (у него — тем более), а темы об этом никто не заводил. Даже бабки не судачили на кухне о музыканте, нарушающем их чуткий сон, поэтому мне оставалось только носить в голове эти космические звуки и свою идею, ставшую навязчивой.       Сегодняшний день должен был стать важным для меня. Уже неделя прошла с того момента, как я стал свидетелем гениальной игры. Снова не выспавшись и снова не держа зла на музыканта, я, собираясь на работу, точно для себя решил, что вечером загляну к соседу с четвёртого этажа. Любопытство не унималось, а встреча с ним, так и оставшаяся мимолётным приятным видением, не давала о себе забыть. Мне не хотелось ошибиться; я отказывался принимать своей головой тот факт, что играет совершенно другой человек. Да и к тому же… кто, если не он?       Жизнь оказалась на удивление коварной и вредной именно тогда, когда я этого меньше всего ожидал. Я намеревался сегодня уйти пораньше хотя бы на полчаса, тем более все предпосылки к этому были. Но к вечеру, когда подошло время закрытия магазина, выручка, как назло, не сходилась, причём на внушительную сумму. Просидел я с этим всем добром до двенадцати: пересчитывал с десяток раз, сверял планы, ползал по полу, выискивая затерявшиеся купюры среди пыли, пока наконец, решив сделать контрольный пересчёт, неожиданно не обнаружил недостающую сумму в той же кассе. Ситуация показалась мне странной, потому что, я уверен, когда я пересчитывал первые несколько раз, была недостача.       Когда я наконец-то закрыл магазин и вышел на улицу, то глянул на часы. Расстроился ужасно: теперь о гостях и речи не шло. Зайти бы тихонько и не побудить никого в доме, не то что навязчиво наведаться к соседу. Настроение у меня испортилось окончательно, так ещё и ночной ветер обморозил мне всё лицо. Когда я зашёл в дом, совсем ничего не чувствовал и трясся, как ягнёнок, пытаясь согреть дыханием и нос, и ладони, сложив их лодочкой у лица. Обычно меня мгновенно согревало тепло прихожей, но сегодня не то отопление сломалось, не то я совсем окоченел, что теперь только горячая ванна поможет. Я тихонько закрыл за собой дверь, что разделяла предбанник и жилое помещение, неосознанно прислушался, чтобы понимать, все ли спят уже или нет. Света не было тоже, так что очертания стола, старого шкафа и вездесущих тазов с табуретками придавали некой брошенности, безлюдности окружающей действительности.       Я пошёл к лестнице, шумно дыша носом. Приглядываться к темноте не пришлось: она была не такой уж и мрачной, скорее полувоздушной, лёгкой, местами подсвеченной, и больше всего излучала свет со стороны лестницы, с самого верха, оставляя весь первый этаж как под толщей воды. Обычно с желтизной и копотью, духотой своего вида, теперь пролёты и стены приобрели прохладу, сырость и свежесть. Дом перестал быть умирающим и стал завораживающе мёртвым: его кости проступали сквозь потрескавшуюся штукатурку, от них исходил леденящий конечности холодок. Я аккуратно ступил на первую ступеньку и начал подниматься. Голова неожиданно полегчала, ноги и руки потяжелели, и я снова начал слышать знакомые звуки! Конечно, ведь час, когда он обычно начинает играть, как раз подошёл. Дыхание у меня перехватило тут же, сердце забилось сильнее, а я всё так же осторожно двигался вверх и чем выше поднимался, тем более холодные и глубокие оттенки принимал внешний вид пространства вокруг. Будто нечто сочилось сквозь двери и стены, светилось, флюоресцировало, становясь всё ярче и ярче. Я был взбудоражен и встревожен. Пальцы подрагивали, когда я первый раз в жизни поднялся на четвёртый этаж. Обычно всё как-то глядел на него с пролёта и не решался подняться, будто некая сила каждый раз прогоняла меня оттуда. Но теперь я наконец решился, ведомый манящей мелодией, и потому точно знал, что таинственным музыкантом был именно он, этот странный сосед.       Тут стены почти светились голубизной, плыли, пропускали сквозь себя нечто бестелесное, полупрозрачное, чему я не мог дать точного описания, а от музыки, которую сейчас играл пианист, исходила мертвенность и предостережение, я чувствовал это. Музыка предупреждала меня, но единственное, чего мне сейчас хотелось, — подойти ближе, потому что она манила меня, как свет — мотылька. Я поднялся и сделал несколько шагов к двери, из щелей которой свет лился сильнее всего, но вдруг всё стихло и наступила тишина. Лишь изредка фоном, совсем невесомо звучали одинокие пространственные стуки по клавишам всё то время, что я стоял, боясь пошевелиться. Свечение вокруг тоже медленно угасало. Я задержал дыхание, сделал ещё шаг вперёд к двери, и тут на весь дом раздался страшный, мерзкий скрип! Уши чуть не оглохли от его громкости, а сердце ушло в пятки. Я зажмурился и прислушался, наивно понадеявшись остаться незамеченным. За дверью секунды стояла тишина и потом — лёгкие шаги. Бежать бессмысленно, а оправдываться глупо. Синева вдруг совсем отступила, или это с меня спало забвение, но так или иначе всё стало как прежде.       Дверь открылась настежь. На пороге стоял сосед. Безмятежность на его лице сменилась задумчивостью и затем некоторой озадаченностью, когда он увидел страх в моих глазах. Я чувствовал себя ребёнком, которого застукали за каким-то страшным непотребством. Ощущал себя пойманным в ночи мальчиком, который прятался от монстра под кроватью, но и подглядывал за ним тоже. — Простите ради бога… — снова упомянул я всевышнего, как и в прошлый раз. Смотрел в бесцветные, но очень выразительные глаза и успевал думать о том, насколько этот мужчина красив собой, — вы так играете… Я не удержался. Очень хотел послушать.       Он опешил. Хоть был и не шибко эмоционален, слова мои на него явно произвели впечатление. Он вдруг нахмурился, оглядывая меня. — Ваша музыка — это просто нечто. Знаете, обычно соседи должны злиться, когда кто-то по ночам играет, но тут совсем не такой случай! — я начал тараторить как идиот, но, будучи в полном восторге, смятении и спеша оправдаться, не мог себя остановить. — В общем-то, я просто хотел послушать поближе, понимаете?..       Надежда и просьба в глазах говорили вместо меня, а мужчина, спокойно выслушав мою тираду и пялясь на меня, как на дурачка, помотал головой, что, к моему большому сожалению, значило отказ. Единственное, что сохранило во мне надежду, — лёгкое сомнение и явный интерес, с которым он отказывал. Когда он уже готовился закрыть дверь, я умоляюще залепетал: — Ну стойте же! — придержал я рукой дверь. — Сейчас уже поздно, я знаю, но вы не спите, так что… — я замялся, — я не помешаю вам, клянусь. Позвольте послушать, пожалуйста.       Он смотрел на меня теперь с подозрением и, видимо, посчитал сумасшедшим. Потом задумался на пару секунд, прикидывая, видимо, хочет ли во втором часу ночи принимать гостей, и хмыкнул, быстро переменив выражение на улыбку, и шире открыл дверь, отступая. — Я могу войти? — спросил я на всякий случай.       Он кивнул, так и не проронив ни слова. Меня это смущало и вводило в ступор. Увидев моё смятение, сосед коснулся пальцем губ, несколько раз невесомо по ним стукнув. Когда я не понял, чего он от меня хочет, он раскрыл рот, будто собирается что-то сказать, и развёл рукой.       Я очень устал, чтобы думать, но тут до меня наконец дошло. — Вы немой?       Мужчина моргнул, едва кивнув головой. — Надо же. Извините, — зачем-то снова извинился я и зашёл наконец в дом, — спасибо.       Планировка его квартиры была такой же, как у меня: после крохотного предбанника справа от входа была дверь со смежным санузлом, а впереди скромное по величине помещение с большим окном в конце. У него, как и у меня, рядом с окном стояла кровать, а слева, там, где у меня почти во всю стену стоял шкаф, у него красовалось старенькое пианино. По правую сторону — только комод да кресло, а в остальном — творческий беспорядок, если это можно так назвать: бесконечные стопки книг повсюду, разбросанные вещи и просто невообразимое количество нотных листов, исписанных вдоль и поперёк.       Мужчина был в смятении, но скрывал это. У меня возникло ощущение, что я вырвал его из раздумий или ночной фантазии, а может, и из творческого порыва. Кто их знает, этих музыкантов. Летают вечно где-то в облаках и не видят ничего вокруг, существуя в своих мирах.       Он обернулся и легко улыбнулся мне. Не по-человечески совершенно. Я мысленно отправил эту особенность туда же, куда и все остальные — как расплату за его талант. Он показал жест у лица, и я понял, что он предлагает мне чай. — Нет, спасибо, не беспокойтесь обо мне! Вы если не против, я просто тут посижу, пока вы играете… — я изучал пространство, скромно стоя у кресла, а он тут же указал мне на него, сам сев рядом, на банкетку у пианино. — Я Антон. А вас как зовут?       Он посмотрел на меня, снова открыл рот, будто по привычке хотел сказать что-то, а потом начал оглядываться по сторонам. Привстав, он принялся рыскать среди обилия хлама на верхней крышке пианино и наконец выудил чистый лист измятой бумаги и карандаш. Закрыл клавиши нижней крышкой, быстро что-то написал и протянул мне. Я наклонился. Неровным почерком было выведено имя «Арсений».       Я улыбнулся: — Очень приятно, Арсений.       Мужчина снова начал быстро что-то писать.       «Давно мою музыку слышишь?» — прочитал я. — Да вот неделю уже. И не только я, думаю, — засмеялся, размышляя над формулировкой его вопроса. — Знаете, я не разбираюсь в техниках, но вы прямо какой-то Моцарт, ну правда! — я всё говорил и говорил и сам удивлялся своей сегодняшней болтливости.       Он слабо улыбнулся и отвёл взгляд, после чего немного подумал и снова начал писать. Я смотрел, как сокращаются мышцы на его правой руке, а левая изящно держит лист. Длинные пальцы крепко прижимали его к крышке пианино, а я бессовестно пялился, не мог иначе. Мужчина был одет в винного цвета тонкую (благодаря чему я хорошо мог разглядеть очертания его торса) кофту, у которой были подвёрнуты рукава до локтя, и обыкновенные чёрные штаны. Казалось бы, не было в нём никакой таинственности, которую он обычно вокруг себя носил, но вот его лицо… Эмоции в особенности. Они были немного неестественными, будто он не понимал, как правильно их показывать или просто их не осознавал. Поэтому когда он смотрел на меня своими безжизненными, но полными намерения глазами, то походил в каком-то смысле на призрак, ночную галлюцинацию. Слишком гиперболизированный и туманный образ он собой представлял. Будто антропоморфное зло, принявшее человеческий образ, но человеком так до конца и не ставшее.       Он снова протянул мне лист.       «Тебе правда нравится?» — Что? — не понял я, когда мысль не вовремя меня опередила. — А, да, конечно! Безумно нравится! Я ведь поэтому и пришёл.       Он выгнул бровь, любопытствуя моей несдерживаемой экспрессии, а я стушевался и немного смутился. — А я тут работаю недалеко, знаете, — заметил я совсем не к месту, просто чтобы скрыть своё смущение, — антиквариат всякий продаю, часы чиню.       «Я знаю», — беззвучно губами проговорил он, кивнув. — Откуда? — удивился я.       Он вздохнул и снова начал писать, а я понял, что утомил его.       «Видел тебя. Точно чай не хочешь?» — Нет-нет, спасибо… — я не стал спрашивать, где конкретно он меня видел, хотя было интересно. — А вы кем работаете?       Он чуть замешкался, а потом указал на пианино. — Играете где-то, да? — он прищурился немного и покачал головой, скривив рот, давая понять, что моя догадка не совсем верна. — Музыку на заказ пишете? — он подумал и кивнул, вроде как довольный этим предположением.       Мы неловко помолчали, потому что Арсений ожидал новой порции вопросов от меня. — Слушайте, а почему тут никто больше не живёт? — решился я на последний вопрос, потому что этаж казался вполне себе уютным. Двери только сменить.       «Отопление не работает», — прочитал я на листе и удивился. Холода я совсем не чувствовал. — Вы меня простите, что побеспокоил. Я вам мешаю, наверное?.. — мне действительно было немного стыдно, потому что свою недавнюю клятву я так и не сдержал. — Я ненадолго, так что, если вы не против, я чуть-чуть послушаю и уйду.       Он не отреагировал на мои слова своей неясной эмоцией. Просто смотрел в глаза, убивая насмерть всё моё внутреннее сопротивление его своеобразному обаянию, а потом развернулся лицом к пианино, спиной ко мне и открыл крышку.       Тишина стояла долго. Его ладони нежно легли на клавиши. Арсений долго сидел, опустив голову, размеренно дышал, будто серьёзно к чему-то готовясь, а его пальцы плавно ползли по клавишам, элегантно и эротично принимая нужное положение. Когда он извлёк всего один звук, я уже был заворожён, плавился в кресле. Он плыл в этом, он в этом обитал, извлекая невероятные звуки. Его сущность чувствовала себя спокойно и хорошо. Я же, в отличие от него, глубоко потонул. Но кто бы знал, насколько я был не против.       Громкость усилила все те ощущения, испытанные ранее, вдвое. Теперь холод наполнил комнату и моё тело, но вместе с тем распалил сердце так, что оно заходилось неровным ритмом, из-за чего я чувствовал частые и очень сильные удары о грудную клетку. Холод был приятен, колючая ткань кресла доставляла удовольствие коже, а голова — совершенно пустая, — отключилась. Его игра не была равна игре пианистов-виртуозов. В его мелодиях было что-то ещё. Всё же не такое сильное, как обычно, и без тех неясных вибраций, это нечто щекотало мою кожу, заставляло пересыхать горло и дрожать внутренние органы. Я смотрел на его спину, наблюдал, как его пальцы ласково ложатся на клавиши и внезапно ощутил грубую, сладкую похоть, призрачно проплывшую сквозь всё моё тело с головы до пят. В груди всё металось и рвалось наружу, а в животе зародилась нега. Я сдерживал себя изо всех сил, но не удержался от того, чтобы прикрыть глаза. Наверное, моё лицо в этот момент выглядело полным блаженства.       Клянусь, через закрытые веки я снова увидел эту лёгкую синеву. Она обрамляла комнату, я вдыхал её в свои лёгкие, а она плавала бездумно по комнате и легонько гладила пальцы. Не знаю, с чем я смог бы сравнить эту мешанину ощущений, но все они составляли что-то новое, будто добавляя к привычным шести органам чувств седьмое и возможность воспринимать невозможное. Мысленно оказавшись в каком-то совершенно другом месте и физически оставаясь в том же самом, я всё ещё чувствовал Арсения рядом и мне хотелось почувствовать его ещё ближе.       Не знаю, сколько я просидел так, но помню, услышал, как музыка стихает и сбавляет темп. На этот раз ощущения были сродни тому, как начать просыпаться или трезветь от лёгкого опьянения; и, когда звук стал совсем скуден, но не менее приятен, когда он потерял свою многозвучность, я раскрыл глаза.       Арсений сидел, развернувшись, неподвижно доигрывал одной рукой и смотрел на меня испытующе, с интересом. Я со страху подумал, что ему известно каждое моё ощущение, каждая моя мысль и дурная фантазия, ненароком проскользнувшая в голове. Его пристальное внимание заставило меня судорожно сглотнуть. Мелодия вскоре совсем утихла. Он убрал руку с клавиш, положил локти на колени, сложив руки в замок, чуть склонился ко мне и улыбнулся. Будто говорил «я так и знал», уличал меня в том, что я сделал что-то непристойное, играл со мной. Эти мысли казались глупостью, но я не мог спрятаться от бесцветных, неживых, но завораживающих глаз. Они меня держали тонкими прочными цепями, приковывая к себе, не давали прикрыть своё нагое подсознание. — Это потрясающе, — я не нашёл никаких более подходящих слов, когда молчание стало для меня слишком тяжёлым. Отвёл взгляд, пытаясь дышать ровно.       Он хмыкнул, скривив уголок губ, снова взял карандаш, коротко чиркнул на листе и показал мне:       «Я знаю».       «Какой высокомерный», — подумалось мне. — Я, наверное, пойду, — шумно и глубоко вдохнул я, — поздно уже всё-таки. Спасибо, что впустили, — я уже намеревался встать с кресла, но Арсений схватил моё запястье, останавливая. Указал жестом обратно в кресло, почти коснувшись моей груди.       Пока он писал фразу свободной рукой, второй всё ещё сжимал мою руку, будто я мог раствориться или убежать куда-то, но я совсем не собирался. Однако и не уверял его в этом, потому что контакт прерывать не хотел. Пальцы у него горячие, совсем не похожие на те холодные и туманные настроения, которые он передавал через свою музыку. Хоть она и была местами страстной, но напоминала больше бушующие волны ледяного океана и порывистые ветра, нежели тепло огня или жар пустыни. Жаром пустыни был сейчас я, когда внезапное желание прикоснуться к Арсению, проследить своей рукой его жилистые руки, сжать плечо и провести по шее одолели душу. Я подумывал просто легко пошевелить пальцами, коснуться его ладони, погладить предплечье, приластиться, как мартовский кот, но понимал, что это будет странно, неуместно и очень-очень глупо, поэтому только чуть вытянулся, чтобы заглянуть за его плечо, и уже примерно понял смысл тех слов, которые он собирался мне адресовать. Внутри всё встрепенулось. И, когда он снова протянул мне лист, вот что там было написано:       «Приходи завтра в двенадцать».       Он до победного не отпускал мою руку, а я после того, как встал, даже не поднимал головы от смущения. Когда я остановился на пороге и решился-таки обернуться, он этого совершенно не ожидал, так что мы встали слишком близко друг к другу, и я видел морщины на его лице, соблазнялся изящностью его губ и остротой его щетины, которой так хотелось дотронуться своими губами; я чувствовал его запах. Океан. От него пахло ледяными водами океана. — Знаете, я, наверное, умом тронулся, — улыбнулся я.       Арсений нахмурился, как бы спрашивая «почему?» — Я был уверен, что слышал пение… Или нечто на него похожее… Голос, — я провёл рукой по стёртой и исцарапанной со временем деревянной входной двери. Она поскрипывала от малейшего движения или дуновения сквозняка, так что услужливо и ненавязчиво заполнила тишину, которую я создал своей задумчивостью, — не знаю. Клянусь, я слышал голос, но это глупо, я понимаю. Доброй ночи.       Распрощались мы быстро, почти мимолётно. Когда Арсений уже захлопнул за мной дверь, оставив один на один с прогнившими половицами, что выдали меня часом ранее с потрохами, я застыл на месте, проигрывая и осознавая в голове всё произошедшее, а потом поплёлся вниз, в свою квартиру. Я хоть и сам порывался уйти из вежливости, теперь ощущал острую нехватку компании этого мужчины. Меня тянуло обратно, притягивало к этой жутко покоцанной двери, которую действительно уже пора бы заменить. Весь этаж приобрёл в моих глазах больше смысла и таинственности, и всё это крутилось вокруг образа Арсения. Мне теперь хотелось быть с ним чаще, узнать о нём больше, но вряд ли он ради меня будет излагать о себе что-то в письменном виде. Может ли он рассказать о себе через свою музыку? Наверное, это действительно работает именно так: природа отнимает одно, но взамен даёт что-то ещё в двукратном размере. В случае Арсения — это талант. Мне не хотелось приуменьшать его заслуги и труды, но подобная игра — это не дело техники и долгих лет отработки, я уверен. Это дар. Он вообще был весь какой-то не от мира сего. Чудак, затворник, да ещё и немой. Но меня не смущала ни одна из его странностей. Только пугала немного, но испуг был перед неизведанным и скорее мог бы подтолкнуть к действию, нежели предостеречь. В любом случае, на моё счастье, он был не против моей компании, раз пригласил снова.       Единственное, что меня пугало, — его глаза. Стоило бы задать себе ещё пару вопросов, но почему-то я забыл о них сразу же, как только зашёл в свою комнату.