Голос

      Перед глазами стелется поле: бледное, холодное. Высохшие, но всё ещё мягкие травинки гладко плывут через всё бескрайнее пространство, подгоняемые силой ветра. Создают волны, меняя оттенок своих пастельных цветов со светлого на тёмный и обратно, играют между собой, как малые дети. Шумовая какофония природы звучит мелодией для ушей, а чистота в глазах постепенно становится сизой: её окрашивает тучное небо и наступающий c горизонта туман.       Я чувствую себя слишком свободно: так, как не чувствовал никогда за всю мою жизнь. Мне страшно, тревожно, дико, я внемлю силе всемогущей воющей бездны впереди, гнетущей своей неизвестностью. Я знаю, к чему иду и куда просится моя душа; она всегда просится к неизведанному, особенно если это неизведанное и доселе недосягаемое по счастливой случайности или по её собственному великодушию оказывается рядом, позволяет себя увидеть и познать.       Поле ведёт меня, подгоняет вперёд, а ветер треплет волосы, успокаивая. Это он говорит со мной.       Впереди обрыв и бескрайний бушующий океан, в котором я так мечтал потонуть. Он зовёт меня за собой и в то же время отталкивает, не желая принимать. На горизонте небо соединяется с его водами, они сплетаются в единое, перемешиваясь на самой границе, и дарят части себя друг другу, и это похоже на волшебный край света.       Вверху бледное страшное светило проступает сквозь густой туман и наконец раскрывает все свои тайны и величину необъятных размеров. Светило воет страшными звуками, похожими на те, что я слышал ранее, ведь они были частью той самой музыки; оно рычит, пытается освободиться, но его сдерживают сотни тонких нитей ослепляющего света, кружащего вокруг.       Но меня не интересует светило, ведь я всецело поглощён океаном. У океана его лицо, которое он не хочет показывать.       И я как обезумевший бегу к краю, задыхаясь. Огромные, в несколько десятков метров, волны, наступающие на границу обрыва, пугают и наводят ужас при мысли о том, что за тайны могут в них скрываться, что за Левиафаны могут в них обитать и ждать очередной души, так глупо к ним в пасти канувшей. Они бьются друг о друга, расходятся, вновь и вновь рождают и убивают друг друга, заставляя трепетать от ужаса… но меня они не пугают — я разбегаюсь и прыгаю. Чувствую сотни метров полёта вниз и заходящееся сердце в груди, а у подножия вижу густую белую пену, которая разбивается об острый утёс.       У океана его глаза и его холод.       Я сталкиваюсь с жёсткой поверхностью, и океан забирает меня в свои глубины. Медленно втягивающая тело синева с радостью принимает меня, как изголодавшийся зверь. Я хватаюсь за спирали воздуха, тянущие свои спасительные лапы к моим рукам, я дёргаюсь, мне страшно и хочется плакать, но я не прошусь наружу, а только закрываю глаза, набравшись храбрости. Я знаю, страх уйдёт и придёт блаженство, окутает меня собой, обнимет, как обнимает родной человек, и тогда наступит покой… Слуха снова касаются посторонние звуки. Это космические мелодии глубин, которые стали моими спутниками жизни совсем недавно. Тут они отчётливее, правильнее, здесь они обретают свою полную силу, потому что они из этого мира, они дышат его воздухом.       Моё тело опоясывают чужие руки, а спиной я ощущаю тепло человеческого тела, хотя поначалу не было в этом месте ничего даже отдалённо напоминающего человеческое. Руки гладят грудь и живот, сминают бока, касаются красивыми пальцами под выступающей костью таза и ведут по этой опасной границе чрезмерно нежной и чувствительной кожи вниз, к паху, вызывая дрожь в теле. Руки обнимают меня крепко. Мы вместе падаем всё ниже и ниже — туда, где бессилен свет, — а дна всё нет и нет; мы кружимся посреди бесконечных просторов. Я млею от его дыхания на ухо даже сквозь толщу воды, подставляюсь под его жадные, безумные прикосновения, которые он дарит мне, чувствую его тело, его твёрдую плоть, жар которой ощущаю слишком отчётливо. Его пальцы обхватывают шею, ведут по челюсти и касаются моих похолодевших, почти мёртвых губ, сминают, изучают их, а я сразу понимаю, чего он от меня хочет. Я открываю рот, впускаю пальцы вместе с солëной водой, песком и водорослями, потому что океан — это он, океан — часть его тела, его сущности. Он касается моего языка, играет с ним, пропуская меж пальцев, заставляя сходить с ума от возбуждения, а я добровольно впускаю его внутрь и вдруг слышу нечто, которому нет равных: — Я заберу тебя.       Я впервые слышу его голос. Хриплый, глубокий и ровный, он шепчет в нутро, доставая до самых нервов. Он тянет за ниточки, как кукловод, и правит моим организмом, позволяя себе всё, что он пожелает. Три слова — и меня прошибает с такой силой, будто всё тело и его восприимчивость — само олицетворение оргазма, которым управляет только он.       Мой стон разносится и летит через всю площадь океанской глади. Его руки обхватывают меня так сильно, вжимают в себя, заставляя ощутить тело. Мои внутренности наполняются Этим Чувством, они наполняются им от самых кончиков пальцев ног до кончиков мокрой паутины русых волос. Чувство распирает меня, и тогда следом из горла вырывается крик, потому что это больно, это прекрасно, это убивает. Я кричу, кричу изо всех сил, пока вода, впитавшаяся в мои лёгкие, жжёт изнутри, перестав давать кислород. Я понимаю, что больше не могу дышать, что водная гладь на несколько километров ввысь и света больше не видно.       А он утаскивает меня на дно, потому что там его дом…       Я проснулся с ужасом и громким вздохом, почти перешедшим в крик, который напугал меня самого. Голова сумасшедшая, пальцы не слушались настолько, что мне пришлось приложить немало усилий, чтобы разжать их, а лёгкие резало изнутри. Я вскочил, начав оглядываться по сторонам, не понимая, чего я ожидал увидеть. Дыша как можно глубже и чувствуя, как по вискам текут капли пота, неосознанно прокручивал в голове произошедшее, не веря, что оно было настолько реальным. Моё сердце колотилось, волосы прилипли ко лбу и ушам, футболка мокрая насквозь, а простынь и подушка влажные, потемневшие, будто я в самом деле только что побывал в неизведанных глубинах. Я привёл дыхание в порядок, чувствуя слабость и дрожь во всём теле, провёл рукой по лицу, отгоняя ужас и трепет, которые породил недавний кошмар. Несмотря на моё состояние, в теле чувствовалось необычайное облегчение, и, приходя в себя, я постепенно понимал отчего. Откинув одеяло в сторону, я простонал, не веря своим глазам, потому что догадки мои подтвердились, а абсурдность всей ситуации усилилась до такой степени, что это казалось полным бредом. — Господи, какой ужас, — приговаривал я по дороге в ванную, — какой позор, — чувствовал стыд, хотя стыдиться мне было некого, кроме себя самого.       Ночное видение, казавшееся мне такой же явью, как настоящий момент, не было похожим на сон. Я уверен, что каким-то образом посетил мир, в точности повторяющий наш, но на самом деле в корне от него отличающийся. Может, он с первого взгляда показался мне таким, но, я уверен, в нём не обитал человек. В нём обитало нечто потустороннее и куда более сильное. Его всесилие было неопровержимым, потому что могло сравниться только с великими стихиями.       Я боялся себе признаваться в том, что знал руки, которые до сих пор мерещились поперёк моей груди. Они после недавнего вечера отпечатались в моей памяти очень хорошо, потому что то, о чём я думал, глядя на них, было настолько постыдным и возбуждающим, что не выходило из головы. Спутанное сознание и полная абсурдность произошедшего добавляли мыслей в измотанную голову, я не мог остановить свою сумасшедшую фантазию, которая, несмотря на стыд, продолжала меня мучить. Я тряс головой и повторял себе, что это всего лишь сон, что совершенно очевидно, почему и чем он был вызван, что все те глупости, которые я сейчас воспринимаю всерьёз, — просто следствие молодости и самой ночи.       Я выстирал штаны, надел новые, умылся и высушил голову. Постель тоже пришлось сменить. Приоткрыв окно и улёгшись в постель, я ещё долго не мог уснуть и пытался убедить себя в том, что к утру это пройдёт и забудется.       Прошло, но так и не забылось. Наутро я был абсолютно разбитым, голова кружилась и болела, но на работу идти было нужно. С силами я собрался с большим трудом и был ужасно рассеян. Задумавшись, даже с хозяйкой не поздоровался. — Ну всё, зазнался, — громко, но беззлобно возмутилась она, когда я молча прошёл мимо, — даже не здоровается уже!       Я обернулся, очнувшись. — Простите! Не выспался совсем, — оправдался я и грустно улыбнулся, — доброго утра!       Она глянула на меня, видимо подмечая осунувшийся вид, и на её лице отразилась тревога за моё состояние. Её беспокойство и меня насторожило: если люди при одном взгляде на твоё лицо начинают переживать, значит, что-то действительно не так и игнорировать это «что-то» просто так, без вреда для себя, уже не получится. — Антон, совсем плохо выглядишь. Может, отгул себе возьмёшь? — пошагала она навстречу, поставила руки в боки, всё разглядывала меня и качала головой. — Я тебе отсрочку сделаю, в следующем месяце оплатишь аренду. — Не стоит, я в порядке, — снова улыбнулся я, — и если вы вдруг думаете, что это из-за ночных музицирований, то это не так! Клянусь, это тут не при чём.       Это должно было быть очевидным, поэтому от Арсения я поспешил отвести все подозрения. Как минимум потому, что это важно для меня, даже несмотря на то, что я бессовестно врал и моё ухудшившееся состояние было напрямую связано именно с этим.       Хозяйка нахмурилась. — Ты музицируешь по ночам? — Что?.. Не я, сосед. Вы разве не слышали? — она глянула на меня так, будто я говорю совсем уж какие-то глупости. — На пианино… — Не слышала я ничего. А кто играет, — нахохлилась она, уже готовая разобраться, — знаешь?       Я вжал шею в плечи. Такую игру невозможно не слышать. Решив состроить дурачка, я начал пятиться к выходу. — А, нет, не знаю… Может, приснилось? Не берите в голову, совсем не выспался… — махнул я рукой и поспешно ретировался, несмотря на то, что это могло показаться грубым. Кажется, я недооценивал толщину стен с потолками в нашем доме, либо преувеличил громкость игры Арсения. В конце концов, его квартира находится прямо над моей.       Весь день я вспоминал минувшие вечер и ночь, связывал произошедшие события, перемешивал их, возвращаясь то к одному, то ко второму. Думал о странной улыбке, бесцветных хитрых глазах и умелых музыкальных пальцах. Встряхивал головой каждый раз, когда мысль забредала совсем не в нужное русло, смущая меня до порозовевших щёк. Даже рассчитываясь с покупателями и держа в руках очередную старинную безделушку или глядя на блеск золотых крохотных деталей через монокуляр, я припоминал детали обеих встреч: реальную и во сне. Мне хотелось вплести в эту историю мистики, которая вырастала из странных событий, совпадений, тайн личности музыканта, его немоты и вибраций невозможного голоса, который я услышал только во сне и который так ему подходил, несмотря на то, что был выдумкой моего бурного воображения. В конце концов, я хотел думать, что этот сон, приснившийся мне сразу после знакомства, — не сон вовсе, каким бы пугающим он ни был.       Глупо игнорировать тот факт, что мужчина мне понравился. Пусть я и влюбился так скоро в один лишь образ, не узнав о самом музыканте почти ничего, и тем самым тешил своё эго, которому в детстве не хватило идеала, выдуманного им же самим. Всё, что я так любил когда-то, вдруг отразилось в одном человеке. Жаль, я не мог слышать его настоящего голоса. Но музыки мне вполне хватало.       Я считал часы до окончания смены ещё с обеда. Оглядывался на вездесуще тикающих коллег каждые полчаса и радовался, что время стремительно утекало, а на улице темнело.       Под вечер я совсем обезумел. Ронял всё подряд, пытаясь закрыться как можно скорее, чтобы не дай бог не опоздать, хотя времени у меня было ещё навалом. Руки тряслись так, словно у меня сильнейший алкогольный тремор. Видя в уголке глаза знакомую синеву, оглядывался, пугаясь и надеясь одновременно; судорожно вглядывался в темноту за приоткрытой дверью на складе; следил за стеклянной витриной, за которой совсем редко прогуливались живые души. Всё кругом двигалось, скрипело, шумело, огни и блики переливались, шутя надо мной, а надоевший тёплый свет издевался и притворялся холодным. Меня жутко клонило в сон. Глаза закрывались сами собой и изредка, прикорнув и провалившись в ту грань между сном и явью, я снова слышал его музыку. Она преследовала меня, зазывала к себе, и я не смел сопротивляться. Закрывшись раньше положенного, я почти вылетел из своей антикварной лавки и побежал домой.       Там всё по-прежнему, но не так, как вчера: везде светло, тепло, деды сидели играли в карты и попросили прикрыть за собой дверь в предбанник, потому что им дует. Хозяйки не было: она гремела кастрюлями где-то у себя за дверью. Быстро взбежав по лестнице и зайдя домой, я не знал, куда себя деть, потому что мне казалось жутко важным быть в ровно назначенный час. Арсений сказал приходить в двенадцать, так что я посчитал, что беспокоить его раньше — невежливо. Я запыхался от недавнего бега и, тяжело дыша, мерил шагами комнату, будто это помогло бы сократить время ожидания. Я ходил туда-сюда всё ещё в пальто, не удосужившись снять его, успел заправить кровать, которую не заправил утром, прибирал на столике и никак не мог угомониться и найти себе место. Надо было бы успокоиться, успокоить сердце тоже, поужинать или хотя бы чаю выпить, и в тот момент, когда я подумал об этом, тут же сорвался с места и спустился обратно вниз, переполошив дедов, которые не привыкли к тому, что я такой шебутной. Не отвечая на их вопросы, я побежал в ближайший ларёк, который по счастливой случайности ещё не закрылся, наспех набрал всякого, потому что приходить в гости с пустыми руками как-то некультурно. Вернулся через десять минут и поднялся обратно. С трудом угомонился, даже заставил себя поесть. Напрочь забыл, чем я обычно занимаюсь после работы, поэтому после ужина просто сидел на кровати, сложив руки на коленках, и периодически поглядывал на наручные часы, подгоняя уже наконец минутную стрелку.       Когда пришло время, я привёл себя в порядок, умылся и, стоя у зеркала, пытался угомонить мандраж. Не знаю, что могло на меня так повлиять: сон, выбивший из колеи, или слепая влюблённость, а может, и всё разом. Я убеждал себя, что в грядущей встрече нет ничего особенного и страшного, что не о чем переживать, потому что адекватных причин и вправду нет.       Я понял, что всё моё самовнушение напрасно, уже стоя перед дверью соседа с небольшой коробкой конфет в одной руке и бутылкой вина в другой. Конфеты — для чая, вино — если вдруг чай не понадобится; и в магазине мне моё решение показалось вполне себе логичным и здравым, но вот всю его глупость и двусмысленность я осознал только тогда, когда Арсений открыл дверь и далеко не двусмысленно на меня посмотрел. — Я просто не знал, насколько хорошо вы захотите провести вечер, то есть… — оплошав в очередной раз с объяснением, я прикрыл глаза, вздохнул и попытался снова: — Понимаете, это для чая, а это на всякий случай. Я же не знал, пьёте вы или нет.       Своё волнение я выдал с потрохами, и бог знает, что ещё мог выдать. В любом случае я понял, что музыканта это совершенно не злило, а больше даже веселило, потому что он только улыбнулся хитро-снисходительно, глядя на меня, забрал всё, что я принёс, из рук, развернулся, успев кивнуть головой в сторону двери, чтобы я закрыл её, и пошёл вглубь комнаты.       Облегчённо выдохнув, но всё ещё не расслабившись окончательно и не вернув себе самообладание адекватного человека, я прикрыл дверь и прошёл внутрь следом. Не знаю, когда и, главное, где он успел сделать нам чай, но, только я подошёл к креслу, с которым прошлым вечером ощутил невероятное родство, Арсений уже держал в руках две красивые сервизные чашки, одну из которых протягивал мне. — Надеюсь, вы не считаете меня слишком странным, — вместо извинения сказал я и взял чашку из его руки, — как-то глупо выходит в который раз.       И действительно, ни одна из наших встреч пока что не прошла без казусов.       Он коротко кивнул, прикрыв глаза, как бы уверяя меня в том, что всё в порядке, и присел на свою банкетку около пианино. Оставался таким же невозмутимым и таинственным, как и вчера. Только на этот раз он смотрел совершенно по-другому: будто знал больше. Внешне ничто не выдавало в нём мистицизма, который я внезапно приписал его личности после сумасшедшего сна, и стоило мне вспомнить об этом, как щёки тут же загорелись румянцем. Говорят, в моём возрасте всё ещё принято надумывать всякого, но, клянусь, я был уверен в тот момент, что о моём сне он осведомлён — ведь принимал в нём участие, — и знает, о чём я думаю сейчас, копается в моей памяти, нагло выуживая яркие картинки собственных рук, так непристойно касающихся моего тела.       Но, несмотря на моё нервозное в целом состояние, встреча оказалась не такой волнительной, как я себе это представлял. Во-первых, он взял вчерашний лист бумаги, который был исписан его неровным почерком, и предложил обращаться к нему на «ты», потому что, как он выразился, «по твоим меркам я, кажется, должен выглядеть не таким старым». Что за мерки моим личным оценкам возраста он приписал, я так и не понял, но особого внимания этому не уделил, потому что выглядел он потрясающе, сколько бы лет ему ни было. В остальном — большую часть времени говорил я, потому что не выносил тишину, которая висла между нами. Арсений не мог её нарушить физически, поэтому, борясь с собственной молчаливостью и неумением поддержать беседу, отдувался я один. Рассказывал всякие глупости о своём нерадужном и одиноком детстве, о школьных и университетских годах, иногда спрашивая у него те вопросы, на которые можно было бы просто кивнуть или отрицательно помотать головой. Он слушал меня, кивал, когда это было уместно, и очень внимательно смотрел в глаза, почти не отрываясь. Я иногда запинался из-за его взгляда, сбивался, забывая, о чём вообще говорю, утопая в нём, а он только улыбался и был собой до невозможности доволен. Я знал, что он делал это специально и понимал, как сильно на меня действует. Скорее всего, он уже давно обо всём догадался, просто никак не мог выразить своих предположений тем способом, который был для него доступен.       Когда мы просидели около часа, я немного расслабился. Поглядывал на бутылку вина, которую сам же принёс, но Арсений убрал её на подоконник, а значит, распивать сегодня не планировал. Сейчас оно было бы очень кстати.       Когда он заметил мой взгляд, то улыбнулся и проговорил фразу, которую я легко понял по его губам: «В другой раз». — Ты не подумай, я не алкоголик…       Пока я говорил, он уже написал следующее и протянул мне листок:       «Ты не алкоголик, ты просто нервничаешь».       Я поставил чашку на импровизированный столик, который он собрал из двух невысоких стопок книг, сглотнул и совсем не мастерски перевёл тему: — Сыграешь что-нибудь?       Он не стал ничего писать. Поставил свою чашку тоже, развернулся к пианино, открыл крышку, посидел какое-то время и снова начал радовать меня своим талантом. Его сегодняшняя игра не была похожа на то, что он играл раньше. Да, музыка по-прежнему безупречна, гениальна, но что-то в этот раз было не то. Всё звучало слишком обычно, созвучия казались слишком правильными, и я не ощутил всех тех невероятных эмоций, что испытывал ранее, поэтому поспешил об этом сообщить: — Обычно ты играешь другое, — он резко перестал играть и обернулся на меня, — это ведь совсем не то, верно?       Арсений мою просьбу опередил, поэтому снова губами проговорил уже знакомую фразу: «В другой раз».       Я согласился, не став настаивать, хотя не понимал, чем этот «другой раз» будет отличаться от сегодняшнего, а Арсений продолжил играть.       Ясное дело, что теперь его та особенная музыка приобрела для меня сакральный смысл. Я нуждался в ней, как и в самом Арсении. Когда он поворачивался в профиль, чтобы глянуть в сторону низкого регистра, я смотрел на его сосредоточенное красивое лицо, на глаза, которые внезапно становились ярче, наконец приобретая цвет. Он казался мне недостижимой и абсолютно нереальной мечтой. Как маленький ребёнок, внутренне я хныкал, потому что ему не дают то, чего он так хочет, но и того, что я сейчас имел, мне было вполне достаточно, чтобы чувствовать себя немного лучше. Я боялся, что пианист это понимает и не выгоняет уже второй час именно по этой причине, но в то же время радовался этому. Не хотел досаждать, но и прекращать это общение не хотел, даже если вдруг он посчитал меня слишком назойливым. А я попросту не нашёл бы в себе сил, чтобы перестать ему надоедать и культурно удалиться.       Он продолжал играть, улетая в звук и покачиваясь в такт мелодии, а я смотрел на него и не мог отвести взгляда. Распластался на его кресле, положил голову в сгиб локтя на колючем подлокотнике, продолжал изучать его всего, его руки, ласкающие клавиши, и думал о том, что же ждёт меня этой ночью, какое видение посетит меня на этот раз. Мне было стыдно отчасти, но возбуждение, которое я испытывал, глядя на мужчину, не было по-привычному грязным, пошлым. Это была эстетическая чувственность, душевный экстаз, как при взгляде на произведение искусства или при виде чего-то настолько идеального, что хотелось застонать во всё горло, отдаться всецело. Его мистическое обаяние добавляло к этому всему чувство адреналина, страха; его хищные глаза обещали беду, и они манили. Если бы он предложил, я бы запросто стал его помощником или слугой, даже не разузнав, кто он такой и что конкретно я должен делать. Я бы согласился на что угодно. На всё это плоть реагировала теснотой в штанах и жаром в лице, но сильнее всего мучила грудная нега, рвущаяся наружу. Я сильно сжимал челюсти, чтобы по доброй воле её не выпустить.       Когда Арсений закончил играть и обернулся ко мне, то снова улыбнулся своей странной улыбкой. Я совсем обмяк и выглядел, скорее всего, комично, но меня это не волновало.       Он взял лист, снова принялся писать, пока я потягивался, выпрямлялся в кресле и улыбался, как дурак повторяя заученные слова о том, насколько он гениален.       «Надеюсь, сегодня твой сон будет спокойным».       Одна фраза, криво написанная на листе, мгновенно вывела меня из и так шаткого равновесия. — Что? В смысле? — выпучил я на него глаза. — Что ты имеешь ввиду?       Пальцы как-то сами собой вцепились в подлокотники, а сердце грозило выпрыгнуть из груди. Вот она — кульминация моей веры в потустороннее. Я ловил его непонимающий отчасти и в большей степени издевающийся взгляд и пытался найти в нём ответы на все свои вопросы, я искал в нём подтверждение. Я смотрел в эту серость и видел, что она приобретает оттенок тёмной синевы океана, видел сизое небо в его зрачках. Я знал, что океан, который явился мне прошлой ночью, — он сам, его дом; я ждал чего угодно, был готов ко всему и знал, что не ошибаюсь.       Только когда Арсений лицезрел каждое из моих волнений, отразившихся в лице, то снова взял лист и принялся водить карандашом. Совершенно точно: нарочито медленно. Крохотная, но яркая надежда, которую породила его неосторожная фраза, погибла в одно мгновение из-за следующих слов:       «Ты громко кричал во сне». — Правда? — отозвался я печальным голосом, опустив глаза, потому что расстроился. — Прости, что побеспокоил.       Я мог бы ожидать, что он ответит «всё в порядке», но вместо этого он накрыл мою руку своей.       Я не шелохнулся, но по телу побежали мурашки. Этот интимный жест нежности, который Арсений не спешил прекращать, чуть не выбил землю у меня из-под ног — благо я сидел. Мужчина просто смотрел на меня, не отрываясь, и медленно водил большим пальцем по запястью, а потом вдруг повёл всей рукой выше по моему предплечью, будто выслеживая посиневшие вены. Лёгкое движение соблазняло до такой степени, что меня снова кинуло в жар. Я поначалу пытался наивно уверить себя, что он просто успокаивает меня таким образом, старался угомонить мои тревогу и сомнения напополам с распаляющимся пылом, но отрицать, что он просто подгадал нужный момент, очень глупо. Я задышал чаще, но старался делать это как можно тише, сидел неподвижно, как притаившийся зверёк, и старался не встречаться с ним глазами, а он продолжал гладить мою руку уже чуть ниже сгиба локтя, щекотал кожу, выводя узоры своими длинными тонкими пальцами и ничего больше не делал.       Мужчине было важно увидеть мою реакцию, потому что он ждал, он испытывал меня, а я сидел и краснел, следя за его движениями. В голове рисовались две чаши весов, и на них вровень — бездействие и шаг в бездну. Я долго внутренне метался, не зная, как поступить, не мог решиться. Чуть не дрожал, мечтая, что он не будет останавливаться, что он продолжит и тот сон станет своеобразной явью. Я боялся, тянул до последнего, не отвечая, и в конечном счёте мне не пришлось ничего делать, потому что Арсению надоело ждать. Он отпрянул и лишил меня разом всех ощущений и возможностей, а я понял, что упустил невероятно важный момент. Я видел разочарование в его глазах и корил себя за сомнения. Может, он подумал, что мне неприятно?       Так или иначе, толком я ничего сказать так и не смог. Сидел как истукан и молчал, усугубляя своё положение и создавая гнетущую тишину в комнате. — Я пойду.       Ужасно расстроенный самим собой, я решил оборвать все возможности себе же назло. Уходил со скрипом в сердце, потому что хотел обернуться и исправиться, рассказать ему всё. Не знаю, отчего мне стало так страшно и откуда взялась эта несуразная робость, но момент я уже явно упустил, а Арсений не стал меня останавливать и провожать, а значит, ему это было совсем не нужно. Плакать хотелось от обиды и собственной глупости.       Я обернулся лишь напоследок. Арсений сидел на своей банкетке у пианино, не сводил взгляда с моей фигуры. Он сверлил дыру во мне, будто угрожая, обещая что-то совсем скоро. А потом, сев в расслабленную позу, говорившую саму за себя, не прикрывая крышки, положил локоть на клавиши, извлекая несколько басовых страшных звуков. Они прокатились от самого инструмента, минули меня, пройдя насквозь, и эхом ринулись вниз по лестнице. Я вздрогнул, а на его лице появилась пугающая ухмылка, от которой я тут же спрятался, поспешно прикрыв за собой входную дверь.