Голос

      Посреди темноты, окутавшей меня со всех сторон, возникло чувство. Оно вырывало из моего живота жизнь, а из меня самого — возможность мыслить и говорить. Я плыл посреди темноты, видя сверху слабые проблески света сквозь лёгкую водную рябь.       Мои ноги утопали в чём-то ласковом и мягком, будто шёлк. Я глянул вниз и увидел бесконечные волны белого песка. На нём отражалась рябь, создавая собой волшебные перемежающиеся узорчатые рисунки, которые своими мерными танцующими движениями почти усыпляли.       Меня окружила только ставшая мне сладкой истомой туманная синева, которая касалась моего обнажённого тела. Ничто не сковывало движения. Я хоть и чувствовал себя в плену чего-то великого, но вместе с тем ощущал полнейшую лёгкость и готовность всецело отдаться и покориться.       Вокруг не было ничего и никого, но, когда передо мной буквально в паре метрах из ниоткуда, разрезав само пространство, возникла знакомая фигура, чувство только усилилось, и чем ближе она становилась, тем сильнее одолевало и чувство. Скованное, будто путами, сознание не успевало сообразить промежутки между точками времени, поэтому спустя несколько урывков мы уже стояли лицом к лицу, а я чуть ли не задыхался от такой близости.       Я больше не собирался медлить и не хотел ошибаться. Моё нутро стонало, и этот стон вырывался только жалким поскуливанием из моего рта, когда я смотрел на его лицо и тело.       Я потянулся вперёд и жадно накрыл самодовольную ухмылку своими губами. Поцелуй, как глоток воздуха, вернул мне силу и освободил сладкий стон, наконец вырвавшийся из моей груди и пропавший в его тёплых мягких губах. — Ты меня не вынесешь, — Арсений отстранился и прошептал совсем слабо, почти неслышно, придержав мой подбородок пальцами.       Его голос, прозвучавший тихим шёпотом, заставил мою голову потерять связь с происходящим, которое стремительно менялось. Глаза не могли сфокусироваться, зрение утопло в тёмных неясных пятнах, внутри всё сворачивалось клубком, а вокруг начинался первозданный хаос — настолько массивный и великолепный, со страшными дивными звуками и нереальным светом, что я не успевал видеть всё, что происходило, — оно было непознаваемо.       Вверху бушевали волны, а мужчина напротив меня засмеялся. И чем громче звучал его смех, тем громче бесновалась какофония звуков и выше становились волны на поверхности, ускоряя рябь на песке и взмывая его вихрем ввысь. Он создавал душераздирающую неправильную симфонию в пространстве из всего, к чему мог незримым образом прикоснуться.       На этот раз он сам накрыл мои губы своими. Жарко, жадно и медлительно целовал, держа моё лицо в своих ладонях. Провёл руками ниже по шее и огладил большими пальцами ключицы. Я был хрупкой скульптурой в его руках: одно движение — и он запросто переломит меня, и не потому, что я такой слабый, а потому, что его сила превосходила всё мыслимое.       Мужчина провёл языком по моим губам, настойчиво просился внутрь, и я без сопротивления пустил его. Он прикасался своим языком к моему и не давал отвечать, обездвиживая этим каждую клеточку моего тела. Он давал мне то, чего я так хотел, показывал свои всесилие и власть, насмехался надо мной и моим волнением. Когда его тёплые руки легли на мой подрагивающий от холода живот и повели вниз по коже, к которой до сих пор никто не смел прикасаться, я обвил его шею руками, прижимаясь ближе, и позволил его губам прильнуть к шее. Моё позволение он принял как жертвоприношение, искусывая, вылизывая меня, вырывая вздохи, и теперь полностью овладевал моим телом. Он сжимал мои бёдра, двигался симметрично и медленно к ягодицам, сжимая и царапая их, следовал по изгибам и, соприкоснувшись кистями в центре, вёл ещё ниже, мучая меня.       Мы танцевали в глубинах среди синей солёной воды и белого песка. Волны над нами становились штормом, его руки позволяли себе всё больше и больше, отчего моё самообладание трескалось, как тонкая ракушка, обнажив живое скопление нервов и чувств. — Возьми меня, пожалуйста, возьми меня, — зашептал я исступлённо, сжимая и царапая его плечи, отражающие и испускающие свет.       Он огладил губами моё ухо и горячо выдохнул, повторив: — Ты не вынесешь меня.       Рокот его голоса проник в каждую клетку моего тела. Сквозь кожу прошли сумасшедшей силы разряды тока, и они делали мне больно. Я не мог вдохнуть и пошевелиться, а он с бушующим сверхъестественным безумием в глазах наклонился, повёл острым языком от впадины между ключицами вверх по шее, минул кадык, с наслаждением слушая мои болезненные стоны, и остановился на подбородке, вновь встретившись со мной взглядом.       Он снова смеялся. Его смех сопровождали пугающие звуки волшебной флейты и барабанный бой… Он становился всё громче и громче, долбил с таким остервенением, будто хотел оставить меня без слуха. Я зажмурился от силы спазмов в теле, не мог больше выносить громкости этих ударов и закричал от страшной невыносимой боли!.. Я вскочил на кровати, разбуженный стуком в дверь. Снова был мокрый и трясся, будто отходил от эпилептического припадка. Голова болела просто невыносимо, ноги и руки сковывали остатки паралича, а в теле чувствовалась только усталость и неудовлетворённость, которая приносила физическую боль.       Я огляделся. Лунная синева из окна подсвечивала дверь, ритмичный стук в которую всё не прекращался.       Смахнув сизый туман перед глазами и пот со лба, я встал с кровати и на трясущихся ногах поплёлся к двери. Открыл её и увидел на пороге его — гостя моего ночного сна. Его мертвецки спокойному лицу я готов был вверить свои страх и доверие, кем бы он ни был. Мужчина оглядел меня с головы до пят, будто оценивая силу моего исступления, а потом плавным движением поманил рукой, зовя за собой.       Я не мог сопротивляться той синеве, что окружала его силуэт. Она опоясывала его, обступала, как светлячки обступают теплоту и свет лампы, и я не смог сопротивляться ни этому свету, ни ему. Пошёл следом, босиком ступая по сырым, поросшим мхом и океанской слизью доскам. Едва поднимался, сгибая подрагивающие коленки и держась за перила. Он обернулся и взял мою руку, повёл за собой. Мы поднялись и вошли в его комнату. Сквозь гудение в ушах я снова начал ощущать вибрации, исходящие отовсюду, а вся его комната преобразилась.       Мне казалось, я схожу с ума.       Стопы вновь почувствовали песок, а кожа ощущала воду вокруг, хотя её не было, и я мог дышать. Музыкант, доведя меня за руку до своего пианино, потянул за собой и усадил рядом на банкетку. Его тело было так близко, и оно было таким настоящим.       Головная боль сдавила виски, и я сжал их пальцами, зажмурившись, пытаясь сбежать от неё, закрыться, но Арсений отнял руки от моей головы, положив их на мои колени. Это было необходимо.       Я повернулся, умоляя его взглядом. — Мне больно… — жалобно проговорил я, чуть не плача.       Меня удивил уверенный и восхищённый взгляд, обращённый ко мне. Я не видел его раньше. Арсений положил сначала правую руку на клавиши, а затем, обвив меня и прижав максимально сильно к себе, сделал то же самое левой, запросто дотягиваясь до любой клавиши низкого регистра.       Тепло его тела успокоило, а поцелуй в висок усыпил бдительность. Боль не прошла, но она уже не имела значения в тот момент.       Из маленького, потрёпанного временем пианино вырвался вой, какого я не слышал ранее даже во снах. В голове наркотические видения начали сплетаться с реальностью, которую я запоминал лишь урывками благодаря теплу тела Арсения. Каждая клавиша, которой он касался, словно была частью моего тела и отзывалась на каждое касание. Он играл на нейронах моего сознания и показывал невозможные картины вселенных.       Нажимая на педаль, музыкант бил по клавишам, извлекая оглушающие звуки, заставляющие пространство трещать по швам, разрываться от беспомощности перед ним. Он вёл свои миры сюда, он показывал их мне, ломая все границы. Я чувствовал исступлённое дыхание над ухом и в конце концов прильнул к его шее, потому что игра возбуждала во мне те чувства, с которыми я не смог бы совладать в одиночку. Я водил губами по его шее, кусал кожу совсем слабо, потому что на более у меня не хватало сил. Немного повернувшись корпусом, носом зарывался в его чёрные волосы, не мог насладиться в достаточной мере настоящим запахом океана, который от него исходил, а левой рукой сжал внутреннюю часть его бедра.       Он управлял звуком всем своим нутром, и я чувствовал, что мои действия и моя смелость всецело подчиняются его игре. От одной мысли, что он управляет мной и моей жизнью, внутри всё затрепетало, а экстаз подкатывал волной, и он чувствовал это, он испытывал меня, игрался мной…       Свет плавал над нами. По полу плавно заскользили листы с нотами, зарываясь в белоснежный песок. Головная боль мягко отступила, а узел внизу живота ослабел. Он дал передышку, подарил мимолётную лёгкость, посмотрев мне в глаза. Они светились цветом бушующего океана.       Он — король хаоса, он — сила, могущая повелевать нашей вселенной или разрушить её. И он выбрал меня.       Ритмичность, перемежавшаяся с аритмичностью, обрушилась на меня и моё восприятие, словно водопад на несчастного оленёнка. Арсений больше не играл, а музыка играла. Я почти заплакал, и тогда, приблизившись лицом к моему лицу с горящим огнём и сумасшествием в зрачках, он схватил меня за горло и прорычал: — Глупый мальчишка.       Я даже перепугаться не успел, потому что его раскатистый рык, как гром, ударил по моей голове, а узел внизу живота затянуло с ужасной силой, причиняя невообразимую боль. Мужчина с лёгкостью поднял меня, неся по тягучему воздуху, метнулся вместе со мной к креслу позади и впечатал меня в него, пока я задыхался в его руках, а музыка сама продолжила играть свои беснующиеся мотивы даже без музыканта за инструментом, но потакая ему, как верная слуга.       Я был добычей, и теперь он возвышался надо мной не чудаковатым соседом, а той немыслимой силой, что всё это время за своим образом скрывал. Я был в ужасе, экстазе, безумии и, едва сообразив, что я абсолютно нагой, развёл ноги, поднося себя для него, не смея отвернуться ни на секунду. — Ты такой слабый, что даже сопротивляться не хочешь. И я заберу тебя.       Каждое слово, что он произносил, вырывало из меня хриплый стон. Каждый из имеющихся органов чувств насыщался и перенасыщался количеством тех ощущений, что навалились на него. Я совсем потерялся в пространстве, а мужчина резко ворвался в моё тело двумя пальцами, будто пронзая насквозь.       Я закричал. Чувствовал, как он грубо двигается внутри, и это было единственное, что на секунду смогло меня отрезвить. Мужчина наклонился, переводя всю опору на руку, которой по-прежнему сжимал мне шею, и впился своими губами в мой приоткрытый рот, заглушая хрипы, которые не могли стать полноценными криками.       Я понимал, что теряю сознание, но музыка, шедшая из каждой щели в этой комнате, не давала отключиться, как и голубой свет, который стал жечь кожу. Мне казалось, я не выживу, потому что внутри всё разрывалось на части; и тонкие музыкальные пальцы, двигаясь резко и быстро, вытрахивали из меня остатки отдавшейся хтонической силе души.       Его глаза, полные туманного блеска, не отпускали меня, даже когда пальцев стало внутри меня больше и я понял, что он двигается глубже, намного глубже. Это были не его пальцы, это было что-то ещё. Он посылал мне галлюцинации, которые были настолько же реальными, как и всё происходящее.       Мне было всё равно. Я был готов умереть, но только с его голосом в моём погибающем сознании. — Говори, — едва прошептал я, выстанывая, выскуливая из себя последние силы. — Пожалуйста, говори.       Пальцы грубо заменила горячая плоть. Но нечто, что он насылал на меня, всё ещё двигалось внутри, проникая насквозь. — Ты каждую ночь будешь просить меня, — шептал он на ухо, а я терпел боль, которую вызывал его голос и его член, разрывающий меня изнутри своими резкими толчками, и наслаждался. — Будешь умолять до самой своей смерти, — он коснулся губами моего уха и стал говорить ещё тише, ещё горячее. — И тогда я приду и заберу тебя. Я приду в этот мир хаосом, а ты станешь свидетелем его гибели. Ты будешь смотреть, как твой мир умирает, а потом умрёшь за ним следом мучительной смертью.       Наверное, я должен был вопить от ужаса, но я понимал, что он сжалился надо мной. Я даже не надеялся на его милость, а он мне её даровал.       Перед глазами вспышками возникали воды океана и бледное страшное солнце. Они затмевали его глаза. Его человеческое и такое идеальное, сильное тело нависало надо мной. Я дрожащей рукой провёл по его груди, а его собственная рука перестала сжимать мою шею и обвила мою талию, прижимая к себе и напоминая о том, кому я принадлежу. Я свободно задышал. Боль внутри и со всех сторон заполонила меня, и, едва последний громкий аккорд прозвучал в комнате, я выгнулся, почувствовав освобождение, ослепившее меня. — Антон…       Последнее, что я услышал, — моё имя на его устах, тепло его груди и его горячее семя, наполнившее меня внутри. Я больше ничего не видел и не слышал, а после провалился в темноту.       Я раскрыл глаза. За окном солнечное утро. Я лежал в своей кровати, в насквозь мокрой постели, такой же мокрой одежде и ужасно липких и мокрых в районе паха штанах. Тело ломило как от температуры, перед глазами летали цветные мухи, а руки с ногами отказывались слушаться.       Боль сверлила голову. Все внутренности резало, будто в каждый орган воткнули острый меч. Мне было так плохо, что я не смог бы даже дойти до кухни, чтобы выпить таблеток.       Я трясся и был уверен, что умираю.       Спустя долгие часы мучений я так и не умер, но встать не смог даже к обеду. Только к вечеру, пересилив себя, сел на кровати, ощущая мерзкую, до сих пор не высохшую субстанцию в своих штанах. Поморщился и, держась за всё, что попадалось под руку, поплёлся к ванной, всё ещё чувствуя что-то внутри себя.       Мне было мерзко, больно и страшно. Голова не переваривала произошедшего. В какой-то момент я боялся, что сошёл с ума, но боль от минувшего была, и она доказывала реальность произошедшего. Был ли я рад тому, что все мои мечтания сбылись? Я не смог ответить себе на этот вопрос. Включил воду, сел в ванну и просто начал рыдать, содрогаясь всем телом. Вода смывала с меня пот, слёзы, сперму и частички его океана, которые приросли к моей коже.       Мне потребовались сутки, чтобы прийти в норму. Хоть я и спал большую часть времени, постоянно просыпался, боясь и одновременно мечтая услышать стук в дверь. На вторые сутки моя голова тоже начала приходить в себя. Я вспомнил про логику, про науку, подумал, что, быть может, Арсений что-то мне подмешал? В любом случае я бы не держал на него зла за это, ведь теперь это было единственное, что имело смысл в моей жизни.       Когда боль во всём теле почти утихла, я понял, что готов на что угодно, лишь бы вернуть ту ночь. Готов переживать её снова и снова, лишь бы он был рядом.       Арсений так и не пришёл. Вечером я опять начал строить догадки и теории. Вспоминал всё, что происходило, вспоминал его реальность и звук его голоса. Понимал, что это не могло быть ненастоящим, потому что оно было слишком, слишком реальным. Это не могло быть сном. Я не мог перепутать, просто не мог! Такое великолепие не пришло бы даже в самых сильных наркотических припадках. Я знал, что он открыл мне новые миры, дал познать немыслимое, непостижимое ранее человеком, он дал мне новые чувства, которые человек неспособен ощутить, он позволил мне прикоснуться к себе, почувствовать себя, он оставил частичку себя во мне. Он причинял то, о чём я бы умолял его каждую секунду своей жизни.       Музыку я больше не слышал, как и голос. А сны мне больше не снились. Я просто проваливался в темноту и не видел тех волшебных миров, не видел чудесные воды океана.       На третьи сутки, когда я наконец понял, что могу дойти дальше кухни, чтобы заварить себе чай, я решился подняться. Один господь мог знать, что меня там ждало, но мне нужно было увидеть его, мне нужно было с ним поговорить.       Я поднялся на четвёртый этаж, который теперь казался обшарпанным и пустынным. Покоцанная дверь больше не сочилась волшебным светом.       Я постучал. За дверью ни звука. Я постучал снова. Может, он ушёл? На улицу или в свои далёкие миры. Он не мог просто покинуть меня, я знаю, потому что он мне обещал.       Прошла неделя. Я постепенно приходил в себя и в конце концов смог даже выйти на работу. Каждый день, специально задерживаясь и приходя поздно ночью, прислушивался, надеясь услышать его волшебные мелодии или хотя бы шаги, увидеть флюоресцирующие стены и голубое сияние. Я был уверен, что он вернётся и позволит мне быть рядом, вновь окажется незваным гостем моих снов и будет мучить меня ночами, врываясь в моё поломанное тело. Будет убивать и делать больно своим голосом, будет говорить со мной и больше никогда в жизни меня не отпустит. — Антон, а ты чего так поздно? — хозяйка, выйдя из своей комнаты, с сонным видом стояла и глядела на меня, замершего перед лестницей на первом этаже. — Здравствуйте, — вымученно улыбнулся я и сразу же объяснился: — Работа. — У тебя всё хорошо? Ты замученный такой в последнее время, — она подошла и потрепала меня по плечу.       Я задумался на пару секунд, будто канул в свою голову, а вынырнул уже с вопросом, прозвучавшим словно в никуда: — А вы Арсения не видели? — я посмотрел на неё с надеждой и пустыми глазами, — он давно… не появлялся. — Какого Арсения, зайчик? — ласково спросила она меня снова. Видимо, даже она не знает его имени, хотя сдаёт ему квартиру. — С четвёртого этажа… Я стучал, но он не открывает уже неделю… — грустно объяснился я.       Женщина замерла. Глянула на меня так, будто призрака увидела. Посмотрела с пару секунд, а потом тихо и опасливо произнесла: — Антон, на четвёртом этаже уже лет десять никто не живёт.       Моё сердце пропустило удар. Я даже вдохнуть как следует не мог, вылупился на хозяйку, надеясь, что она сейчас посмеётся и уверит меня в том, что Арсений скоро вернётся. Она молчала. Испугалась. — Что?.. Как, не живёт? То есть почему? — Так там отопление не работает, Антош… Как не было его там, так и нет, а у меня всё руки не доходят… — она запнулась, увидев мои слёзы. — Господи боже мой, мальчик, да пойдём же.       Она поспешила на лестницу, переваливаясь с ноги на ногу, по пути залезла рукой в карман своего необъятного цветастого халата и достала огромную связку ключей.       Моя голова была абсолютно пуста. Где-то в глубине души я всё ещё верил, что всё мною услышанное — это неправда. Я уверен, что это очередная его выходка, он запросто мог бы скрыть себя ото всех.       Мы поднялись на четвёртый этаж, и я указал на нужную квартиру. Теперь я чувствовал это: тут действительно было холоднее, чем на других этажах.       Хозяйка с трудом нашла нужный ключ. Засунула его в скважину и повернула дважды.       Я несмело, боязно подошёл и толкнул дверь, отдавшую знакомым пронзительным скрипом. Ещё помня ту безумную ночь, со страхом сделал шаг и нетвёрдой походкой прошёл внутрь.       Кругом висели клоками ободранные обои. На полу бесконечное количество нотных листов, но все они измяты до такой степени, что уже ничего и разобрать было нельзя. Рядом с окном стоял пустой каркас кровати, а у самого окна побито стекло. Парочка книг валялась в округе, но их было совсем мало. Справа без одного ящика стоял комод, а на нём — две сервизные разбитые чашки. Рядом, в середине комнаты, ближе к стенке, без одной ножки покосилось драное, пожелтевшее насквозь кресло с вывалившимся поролоном из подлокотника, а у стены слева напоминало видом о своей старости и ненужности сломанное, почти без клавиш, пианино.