Обрести крылья

      Этот мир оказался чужим, странным и пугающе непривычным. Я не помнила, каким был мой прошлый дом, но где-то на уровне интуиции осознавала: он был совсем иным. Этот новый мир казался старомодным, грубым, будто застрявшим в далёком прошлом. Воспоминания о моей прежней жизни были лишь клочьями разорванной ткани, обрывками сна, который ускользает, стоит лишь попытаться удержать его.       Здесь были стены. Три огромные стены. Они возвышались, словно олицетворение незыблемости, отделяя остатки человечества от внешнего мира. За этими стенами скрывались титаны – монстры, чьё существование казалось абсурдом. Но для жителей стен это была повседневная реальность.       И всё же в глубине души я чувствовала, что эти люди – не последние на свете. Мысли об этом мелькали, едва зацепившись за сознание, и тут же исчезали, оставляя после себя головную боль, иногда такую сильную, что мне становилось плохо. Я пыталась избегать таких размышлений, сосредотачиваясь на изучении нового мира. Это ведь теперь мой дом.       Остатки человечества скрывались за стенами Мария, Роза и Сина. Шиганшина, наш маленький городок, находился у самой внешней стены, Марии. Эти названия уже стали для меня привычными, как и суровая зима, захватывавшая всё вокруг. Снег ложился толстым слоем, и выход из дома иногда превращался в настоящее испытание.       Мне исполнилось пять лет, и с тех пор, как я открыла глаза в этом мире, многое изменилось. В тот зимний день мы с мамой собирали хворост у самой стены Мария.       – Мам, мы могли бы купить дров у торговцев или попросить у соседей. – Я держала охапку веток и пыталась понять, зачем мы каждый раз мерзнем на холоде.       – Я не привыкла просить помощи, солнце. – Мама ловко рубила ветки топором. Её голос звучал спокойно, но в нём угадывалась твёрдость. – Во время учёбы в кадетском корпусе нас гнали в горы. Там было куда хуже. Там можно было и не вернуться.       Мама часто рассказывала о своей службе в армии и Разведкорпусе. В её глазах загорался особый свет, когда она вспоминала тот период. Это были не просто рассказы – это были истории о силе, боли и бесконечном стремлении к свободе. Я слушала, затаив дыхание, забывая о всём на свете.       – В жизни надо быть готовым к любым трудностям. – Она отрубила очередную ветку и бросила её в общую связку. – А иногда и уметь всё, что только возможно. Я хочу, чтобы ты была готова ко всему.       – Даже если титаны пробьют стену? – Этот вопрос вырвался сам собой, словно что-то внутри толкнуло меня произнести его.       Мама замерла, удивлённо посмотрев на меня.       – Почему стену должны пробить?       – Ну, просто... предположила.       – Да, наверное, даже к такому стоит быть готовой. – Она задумалась, её взгляд потемнел.       Я не видела титанов, но не могла избавиться от мысли, что стены – не абсолютная защита. Разве не может существовать титан настолько огромный и сильный, что он сумеет разрушить ворота Шиганшины?       Как же я оказалась права.       Солдаты Гарнизона, охранявшие стены, вызывали у мамы лишь презрение.       – Нас, разведчиков, называли нахлебниками, – бурчала она, проходя мимо ворот. – А эти только и умеют, что пить. Трезвыми их давно никто не видел.       – Но ведь сейчас мирное время. – Я старалась говорить спокойно, с трудом удерживая охапку дров. – Раз Гарнизон считают бесполезным, значит, люди живут спокойно. Это ведь лучше, чем жить на волоске от смерти.       Мама ничего не ответила, но по её лицу я поняла, что она согласна со мной.       Наш дом находился у самых ворот, и мы всегда наблюдали, как Разведкорпус уходит в экспедиции. Мама смотрела на солдат с тоской, а на остатки выживших – с горечью.       Последняя осенняя экспедиция обернулась для неё слезами.       – Я больше не вижу своих товарищей, – шептала она сквозь рыдания. Её руки дрожали, лицо было мокрым от слёз. – Только ты у меня осталась, солнышко.       Я обнимала её, изо всех сил пытаясь утешить, но понимала, что не могу забрать её боль. Эти раны были слишком глубокими. Каждую ночь она ворочалась, видя кошмары. Утром её лицо светилось улыбкой, но я знала, что это маска, скрывающая раны, которые время не заживит.       Её сила восхищала меня. Она продолжала жить, несмотря на утрату, замкнутость стен и ответственность за меня.       Иногда я думала: смогла бы я сама всё это вынести? Сейчас я знала одно – я хотела защитить её. Хотела сделать всё, чтобы она вновь смогла улыбаться искренне.

***

      Моя жизнь не ограничивалась временем, проведённым с мамой. У нас по соседству жила девочка Карла, с которой я проводила немало часов за играми и рукоделием. Она была, пожалуй, единственным моим ровесником, с кем мне хотелось общаться. Эти моменты помогали мне отвлечься, расслабиться и хотя бы на время почувствовать себя ребёнком.       Пусть у меня была взрослая душа, но в этом мире я была ребёнком, и это нужно было принять. Временами я наслаждалась этой беззаботностью, даже если знала, что она продлится недолго.       Карла оказалась умной и сообразительной, особенно для своих пяти лет. Конечно, наивность иногда брала верх, но сидеть рядом с ней за вязанием или шитьём кукол, которые мы потом использовали в играх, было приятно. Она сосредоточенно вывязывала шарф, а я наблюдала за её стараниями, ловя себя на мысли, что это что-то уютное, спокойное – такая редкость в этом мире.       Дети за стенами росли быстро. Не физически, а морально. Большинство из них уже в раннем возрасте знали, кем хотят стать. Это удивляло меня. Они не просто следовали семейным традициям, а делали осознанный выбор. Некоторые из соседских мальчишек, которым едва исполнилось по восемь, уже мечтали о военной службе.       – Ну и дураки, – фыркнула Карла, не поднимая глаз от своей вязки. Мы сидели на улице, наслаждаясь первыми весенними днями. Поблизости играли те самые мальчишки, громко заявляя о своих мечтах вступить в кадетский корпус.       – Почему ты так думаешь? – спросила я, ловко провязывая очередную петельку. Казалось, вязание давалось мне легко, словно я занималась этим и раньше.       – Армия – это вовсе не так почётно, как они думают. – В её голосе звучало больше горечи, чем злости. Я знала причину её негодования: год назад в экспедиции погиб её дядя.       – Но они могут выбрать не Разведку, а Гарнизон или Военную полицию. Там безопаснее, да и платят больше.       – Это всё равно не для меня. – Карла стиснула губы. – Когда у меня будут дети, я никогда не пущу их в армию.       – А ты сможешь их удержать? – тихо спросила я.       Разговор с ребёнком о таких вещах казался мне странным, почти нелепым. Но в этом мире дети взрослели рано, девочки – ещё быстрее.       Я не рассказала Карле о своём желании вступить в Разведкорпус. Оно было настолько сильным, что граничило с обречённостью. Меня пугала сама мысль о том, как титаны разгрызают людей, слышать крики боли и отчаяния... но желание сражаться за свободу было сильнее.       Гнать это стремление я не собиралась.       Когда я рассказала маме о своём намерении, она не стала кричать или отговаривать меня. Вместо этого она тяжело вздохнула и обняла меня.       – В таком случае, я сделаю всё, чтобы ты была готова. – Её голос дрожал, но слова были твёрдыми. – Похоронить собственного ребёнка – худшее, что может быть. Но если ты уже выбрала этот путь... ты уж точно вся в меня.       Так начались тренировки.       Они были не слишком жёсткими – мне всего исполнилось шесть. Но каждое утро я вставала в пять, делала зарядку, закалялась, а потом мы с мамой бежали в лес. Там мы выполняли упражнения, полезные как для силы, так и для выносливости. Мама тоже тренировалась со мной, видимо, желая вернуть утраченную форму. Это её бодрило, давало новое дыхание. Я видела в её глазах огонь, который горел всё ярче.       Конечно, это было трудно. Чертовски трудно.       Мои мышцы болели так, что я иногда не могла пошевелиться. Но я знала: у меня нет шанса на обычную мирную жизнь. Мама знала это тоже. Мы обе понимали, что моё решение необратимо, и она поддерживала меня, даже если это причиняло ей боль.       – Если ты хочешь выжить, ты должна быть сильной, – говорила она.       Мы придерживались стабильного рациона. Я не голодала, даже мясо на нашем столе появлялось довольно часто. Мама строго следила за тем, чтобы моё тело получало всё необходимое для роста и развития.       Я была готова на всё. Умирать я не хотела. У меня была цель – показать маме мир за пределами стен, мир без титанов. И я добьюсь этого. Что бы мне это ни стоило.       София была женщиной необычайной красоты, с фарфорово-бледной кожей, длинными тёмными волосами, которые она обычно заплетала в нетугую косу, и серыми, словно затянутое облаками небо, глазами. Она казалась хрупкой, почти эфемерной, как будто могла раствориться в утреннем тумане, стоило отвернуться. Но этот обманчивый облик скрывал внутри железный стержень. Я часто думала, что именно благодаря этой внутренней силе она смогла выжить в жестоком мире титанов, сохранить рассудок и продолжить жить ради меня.       Наш домик стоял на окраине Шиганшины, ближе к воротам во внешний мир. Он был небольшим, но уютным: две комнаты, крошечная кухня и сад с одной старой яблоней, которая радовала нас цветением весной и редкими плодами осенью. Мама часто говорила, что сама этот дом и построила, когда оставила службу в Разведкорпусе. Она рассказывала об этом с лёгкой гордостью, упоминая, как выкладывала стены из камня, собирая их буквально по крупицам.       Наш быт был простым, но мне он казался удивительным. Мама умела делать всё: готовить, шить, мастерить, а если что-то ломалось, она спокойно бралась за починку, не дожидаясь помощи от соседей. Для неё это было принципом: ни от кого не зависеть. «Женщина должна быть сильной, особенно в таком мире», – часто повторяла она. Я смотрела на её руки – маленькие, изящные, но покрытые лёгкими мозолями от труда – и понимала, что София действительно жила по этим словам.       Мама много времени уделяла мне. Утром мы вместе делали зарядку, бегали в лес, а потом она учила меня всему, что могла. Я уже умела шить, вязать, готовить простые блюда и даже немного чинить вещи. Но больше всего я любила, когда она рассказывала о своём прошлом. В такие моменты её серые глаза оживали, вспыхивая то гордостью, то грустью.       – Ты знала, что в кадетском корпусе нас заставляли маршировать до полного изнеможения? – рассказывала она однажды, сидя у очага. Она обожгла пальцы об иголку, но только хмыкнула, продолжая шить новую зимнюю куртку для меня. – А потом посылали в горы, где можно было замёрзнуть, если не умел разжечь костёр.       – И ты не замерзала? – спросила я, заворожённо следя за движением её рук.       – Замерзала, – усмехнулась она. – Но я никогда не сдавалась. У меня всегда был характер. И он спасал.       Этот характер проявлялся во всём, что она делала. Даже когда речь шла о самой бытовой рутине. Мы часто ходили за дровами в лес, хотя их можно было купить у торговцев или попросить у соседей. Но София наотрез отказывалась.       – Я не привыкла просить помощи, – повторяла она, ловко орудуя топором.       Было что-то успокаивающее в её методичности: как она выбирала самые толстые ветки, как укладывала их в аккуратную связку, чтобы удобнее нести домой. Эти моменты помогали мне почувствовать себя частью её мира, её истории.       Но за всей этой силой скрывалась ранимая душа. По ночам мама часто плакала во сне. Я обнимала её, пытаясь унять боль, которая накрывала её изнутри. Утром она никогда не вспоминала об этом, начинала день с улыбки и принималась за работу, будто ничего не случилось.       – Ты сильная, мам, – однажды сказала я, когда мы сидели за ужином.       – Сильная? – Она удивлённо взглянула на меня. – Нет, солнышко. Я просто стараюсь жить дальше. Ради тебя.       Я знала, что для неё я была не просто ребёнком. Я была её якорем, её смыслом. Она говорила это редко, но каждый её взгляд, каждое действие это подтверждало.       София с самого начала поддерживала моё решение стать разведчицей. Она не пыталась отговаривать, хотя я видела, как больно ей от одной только мысли о том, что её единственный ребёнок может не вернуться. Вместо этого она сделала всё, чтобы подготовить меня.       Мы начали с простых тренировок: бег, зарядка, физические упражнения. Потом добавились основы выживания. Она учила меня разжигать костёр, ориентироваться по солнцу, определять, какие растения ядовиты, а какие можно есть. Это был целый процесс. Трудный, изматывающий, но я чувствовала, как становлюсь сильнее.       – Ты ведь хочешь увидеть мир без титанов? – однажды спросила она, когда мы возвращались домой из леса с охапкой дров.       – Хочу, – ответила я, с трудом сдерживая слёзы от боли в руках.       – Тогда ты должна быть готова. Слабых этот мир не щадит.       И я тренировалась. Потому что знала: я не могу подвести её.       Но были и простые радости. По вечерам мы пекли хлеб, сидели у очага и говорили о разных мелочах. София рассказывала о своих товарищах, о том, как они мечтали найти человеческие поселения за стенами. Иногда она смеялась, вспоминая их проказы, иногда её глаза наполнялись слезами, когда она упоминала тех, кто не вернулся из экспедиций.       Мне казалось, что за этой сильной женщиной скрывается сломанная девочка. И я решила, что сделаю всё, чтобы подарить ей ту жизнь, о которой она мечтала. Я поклялась себе, что однажды мы вместе увидим мир за пределами стен – свободный, без титанов, где она сможет улыбаться без грусти в глазах.