Mr. Moran

      Как просто сказать — теперь всё будет хорошо, Моран. Все ужасы в прошлом, полковник. Ты дома, Себастьян.       Моран не чувствовал ничего из того, что, казалось бы, должен. Что толку, что его выдернули из круговорота отвращения и отчаянья, в котором он пребывал последние три года с момента исчезновения Уильяма? Морану кажется, что он чужой на этом празднике жизни. Все, так или иначе, нашли себе близких, нашли друзей, которым могут открыться, любовников, которые залечат раны… Он же только отдалился ото всех ещё больше. И хоть старается выглядеть хорошо, но в душе что-то так и не оживает. Лишь чахнет быстрее, гниёт.       Моран не может назвать это место домом. Он инородный организм, вторгшийся в идеальную экосистему, не находящий в ней себе места. Даже эти Холмсы смотрятся правильнее него… А ещё Морану вновь снятся кошмары.       Их много, гораздо больше, чем тех, что он видел после своей «смерти» в Индии. Больше тех, что преследовали после того, как «умер» Уильям. Они все слились в одно и не забыли подмешать к себе кучу страхов — прежде всего о будущем. Этот дикий коктейль каждую ночь вгонял в ледяной пот, заставлял сердце биться бешено, словно он болен тахикардией или ещё чем похуже. Это мешало спать, держало сознание на острие ножа всю ночь, сводило с ума. Под утро, в час рассвета, когда солнце красит облака в едко-жёлтый, болезненный цвет жизни, кошмары, наконец, уходили. Но Моран не мог уснуть больше, всё тело будто деревенело, а в глазах спички — малейшая искра и они сгорят. Это изматывало, иссушало. Моран больше не тень — он жаркий окурок вчерашнего человека. Сморщенный и никому не нужный. Растоптанный ботинком лицемерной жизни.       Но даже в таком состоянии просить о помощи не позволяет гордость. Или точнее её остатки… Что вообще всё ещё может быть у него спустя столько пережитого? Однако, Моран, ты даже врать сам себе разучился.              Ночь забирается холодом под рукава рубашки, к коже. Морану стоило бы вздрогнуть, поёжиться, но то, что твориться в его душе — гораздо больнее какого-то ветра. И всё, что снаружи, уже несущественно, когда рука в промокшей от непрекращающегося дождя перчатке тянется к потёртому дверному молотку. Два часа ночи значатся на Биг Бене где-то в другом конце Лондона. Он, наверное, давно уже спит, врачам нельзя пренебрегать собственным здоровьем, иначе помочь никому не смогут… Слова-слова-слова. Бессмысленные, раздражающие, оттягивающие неизбежное. Морану ведь плевать на всякую этику, на режим и сон, на всё плевать! Ему нужно, чтобы его вылечили, хотя бы сказали, что сделают всё возможное, если диагноз всё же смертельный. Он обращается в последнюю инстанцию и если ему откажут здесь — дальше только петля или ружьё, приставленное к высохшим губам. Он. Больше. Не. Может.       Признаться в этом даже самому себе кажется делом невероятно постыдным, и Моран в ярости стучит по двери, желая заглушить в себе все противные чувства обычного человека. Он не должен чувствовать тоже, что и они, он не может!..              Свет в окне на втором этаже загорается быстро, слышится топот чужих шагов по лестнице, поворот ключа в замке, скрип…              — Мистер… Мистер Моран? Что-то случилось?! Вы так поздно…              Вот он — избавление от всех бед, всеисцеляющее лекарство. Одной, пускай и встревоженной, натянутой, но улыбки этого человека хватает, чтобы Моран сделал впервые за этот месяц полноценный вздох, словно снова живя. Его зелёный халат, небрежно накинутый поверх белой пижамы, вселяет какое-то странное чувство спокойствия, уюта. Моран почти забыл, как это бывает, а может и не помнил вовсе… Джон Ватсон — его спасение, в этом Себастьян не сомневался с того самого памятного ужина-воссоединения, на котором они наконец нормально познакомились спустя столько лет. Только вот захотят ли его спасать?..              — Господи, какой же там ливень! Заходите скорее, вы же простудитесь так!              Ха, какие же они всё-таки разные, как Моран далёк от Него! Ведь Джон даже не рассматривал вариант «не спасать».              

***

             — Мне снятся кошмары. Жуткие кошмары всю ночь, — выдыхает, наконец, Моран, откидываясь на спинку дивана и прикрывая глаза в усталости, — думаю, что если так будет продолжаться дальше, я скоро умру.              Как странно — признание, которого он страшился всё это время, теперь далось так легко, словно какая-то банальность вроде разговора о погоде. Возможно, всё из-за присутствия Джона. Этот невероятный человек словно окутал Себастьяна своей аурой, заключил в безопасный кокон. На малодушную попытку ретироваться под предлогами неудобства визита в столь поздний час, Ватсон посмотрел на него так, что мурашки пробрали холодом. Теперь Моран наглядно смог убедиться, что у самой нежной розы всё же есть шипы, а у котёнка — когти. Для защиты, конечно, но сейчас Джон защищал отнюдь не себя. И под этой непривычной поддержкой, которая была не просто ласковой заботой, но и давала гарант опоры, Моран сдал все позиции.       Покорно сел в гостиной и выпил предложенный мятный чай. Понемногу отпускало. Ватсон точно знал, что делать в таких ситуациях и это немного кололо собственника, спящего в душе Себастьяна, — скольким уже он так помог? Сколькие пили чай с этих мягких розоватых рук? Но Моран старался заглушить даже отголоски этой необоснованной ревности. Кто он для Джона? В лучшем случае даже не близкий друг, а сейчас и вовсе лишь пациент. У него нет никаких прав, ему не давали обещаний и клятв.       Однако Джон терпеливо ждёт, он не давит, не выпытывает то, что терзает. И, к огромной благодарности Морана, не заводит глупых разговоров о нынешней моде или изменениях в обществе, только чтобы заполнить пустоту. Поздней ночью они сидят в тишине дома, нарушаемой только треском камина, и Себастьяна впервые ничего не тревожит. Ему хорошо, он чувствует себя на своём месте, дома! Очень обманчивое ощущение — как бы не заиграться, ведь потом будет очень больно разбиваться о грани реальности. Возможно, именно поэтому Моран и оглашает причину своего визита.              — Я понимаю… — и Моран действительно слышит в этом голосе понимание. Не фразу для утешения, а настоящую искренность, за которую сейчас он и жизнь отдать не прочь. Всё-таки много общего у них тоже есть: оба прошли ужас войны, оба испытали потерю близких и растерянность, когда обрели вновь, но… Джон смог жить дальше, обзавестись семьёй и теми, кто им дорожит, а Себастьян — нет. Но Ватсон продолжает, находит необходимые слова, которым Моран внемлет словно молитве, — вы многое пережили, конечно, это отразится на вашем состоянии… Мне нужно чуть больше времени, чтобы найти способ помочь, но сегодня вы точно останетесь здесь, Моран. Под моим неуклонным надзором.       — Но как же ваша жена? — Себастьяну противно от того, что он говорит. Он же искренне рад тому, что ему разрешили остаться, так зачем ищет отговорки, чтобы уйти?! Слишком боится разрушить счастье этого человека — ответ ранит, но как же он правдив!       — Мэри всё ещё помогает своей прошлой хозяйке с болезнью, — Джон неловко пожимает плечами, а Моран пытается подавить в себе всю язвительную радость на этот счёт, — и всё это время я один… Так что, признаться, очень рад вашему визиту. Останьтесь, пожалуйста. Думаю, это поможет нам обоим.              Вот оно как.       Зачем же он так.       Сам того не понимая, каждым новым словом Джон привязывает к себе больше, затягивает поводок крепче. Моран безнадёжно влюблён и ничего не хочет с этим поделать.              

***

             Подходящей в размере одежды для сна Морану не нашлось, из-за чего ему пришлось спать почти голышом. Какая же неловкость! Он с лёгкостью заговаривал зубы вернувшимся раньше срока мужьям, красавицам, что узнали о том, что не одни на белом свете, и прочим, но! В накинутом ради приличия одеяле пожелать спокойной ночи Джону и зайти в гостевую спальню… Это заставляет Морана краснеть. Грозный тигр столкнулся с чувствами, и вдруг стал слепым котёнком, ничего не смыслящем в этом мире. Какая злая забава!       Сон пришёл на удивление быстро, но Себастьян не мог ему радоваться. К терзающим видениям добавилось ещё одно, леденящее кровь. Моран видел сотни сцен, как теряет Джона и ничего не может с этим поделать. Это словно дикая пытка, убивающая с каждой минутой…              — Тише, тише… — тёплые руки вырывают из пучины тьмы. Моран чувствует, как прогнулся матрас под ещё одним человеком, чувствует, как его трепетно обнимают, гладят по голове, успокаивая, — я рядом, слышишь? Я останусь с тобой до утра, если хочешь. И обещаю, что ни один кошмар больше не осмелится прийти, Моран…              И Себастьян верит в каждое слово, сжимает Джона крепче, не давая уйти. Ватсон ведь сам предложил остаться, ведь так? А значит можно всё и даже прятать скупые слёзы в белёсых волосах. О Моране заботятся искренне, Морана понимают и принимают, Морану честно хотят помочь и делают гораздо больше, чем то, на что он мог надеяться. И Моран впервые в своей жизни в таком смятении, но одновременно чувствует себя как никогда лучше… А сон всё же приходит и, как обещал его Джон, и, наконец, без кошмаров.