Mr. Moran

      Любить кого-то всегда больно. Хорошо, когда эта боль от невыразимого счастья, щемящей нежности и заботы. Мягкая, словно вечерний прилив, редкая, словно снежные зимы в Лондоне, боль от взаимной любви. Испытать её — награда, высшее блаженство для каждого. Но берегись, неосторожный юноша, дарить свою любовь тому, кто не в силах её понять. Вот тогда боль будет не сладкой кровью из ранки на губах, а гноящимся надрывом. Комом в горле, слезами в подушку и, в худшем случае, кинжалом в трепещущее сердце.       Однако разве виноват предмет чьих-то воздыханий, что к нему вдруг обратились такие непостоянные чувства кого-то? Разве виноват, что его сердце не нашло на них отклик? Или виноват, что откликнулось на другого? Всё же любовь, при всей своей поэтичности и внешней красоте, та ещё дрянная штука, особенно когда не скрыта обложкой бульварного романа.              Моран, честно говоря, не знал, что и делать. Его слава как «казановы» и великолепного любовника, прошедшего через множество постелей, совсем не помогает, когда с признанием спешит не безликая барышня, коих на белом свете сотни таких же ещё есть, а кто-то близкий. Но, к сожалению обоих, близкий недостаточно, чтобы ответить взаимностью. Нет, в таких случаях эта слава — лишь отягощающее обстоятельство.       Вот как объяснить Льюису, что он не достоин каких-то «пары ночей»? Льюис, за становлением которого Моран наблюдал на протяжении стольких лет. Льюис, чьи добродетели, достоинства и страхи были известны Себастьяну как никому лучше, были понятны. По словам Уильяма Льюис — чистый ангел, и Моран был с этим абсолютно согласен. И этот великолепный Льюис вдруг выбирает его для своей первой влюблённости! Да ещё и просит так низко, самолично заключая себя в тюрьму ничтожности из умышленно преуменьшенных заслуг.       Если дело дошло до такого, значит, совсем отчаялся. А ведь вначале это были лишь знаки внимания в виде любимых блюд Морана за ужином, ласкового «доброго утра», брошенного невзначай с нежной улыбкой, или множества бессмысленных разговоров, только бы остаться вместе подольше. Себастьян не воспринимал это серьёзно — как забаву и только, а зря. Льюису больно. Льюису не понятно, почему его игнорируют, не пускают ближе. Льюис упрям, да так, что в этом качестве может переплюнуть обоих своих братьев.              — Я вас люблю. Мистер Моран… Себастьян. Я люблю.              А Моран, загнанный в пустую гостиную, не знает, какой ответ дать. Отказать столь решительным глазам, во взгляде которых ещё чуть-чуть и истерика от молчания?.. Себастьян умён, но не настолько, чтобы найти сладкие дурманящие речи, которые способны разрешить любой спор без потерь, это всегда была прерогатива Уильяма. Но посмел бы Моран обратиться к нему! Конечно, Уильям разрешит всё, конечно поможет. Только вот после полковнику путь в семью Мориарти был бы закрыт в любом качестве. Слишком сильно Уильям заботится о брате, чтобы давать хоть призрачный повод свежезашитым ранам вновь и вновь вскрываться заново. Нет, действовать нужно самому и точка.       Но для собственного решения нужно время, и нужно его гораздо больше, чем Льюис, застывший в дверях, может дать. Кровавый закат рассеивается через оконные стёкла, западает в каждую тень, а хлопок двери наверху оглушает.              Однако, Льюис упрям и, как бы не старался он скрыть, но это общеизвестный факт. Через несколько дней обманчивого затишья, вынести которое, кажется Морану труднее, чем выйти живым из памятного сражения в Индии, Льюис вновь приходит. Он не говорит об ответных чувствах, он просто молит о близости безо всяких обязательств со стороны Себастьяна и целым списком «не» для самого Мориарти. Он сам себе надумает всё остальное, но Моран! Только Моран может дать физические ощущения, которые позднее запишутся на подкорку памяти и будут проигрываться снова и снова. Только Моран может дать первый опыт.       Морану же искренне жаль Мориарти перед собой. Льюис достоин гораздо большего, чем такой иллюзорный обман, Льюис достоин ответной любви, любви нежной, равной. И он обязательно обретёт её чуть позже, разве может такой выдающийся человек остаться один?! Просто нужно прогнать это первое наваждение, эти яростно захлестнувшие, но хрупкие, недолговечные первые чувства! Себастьян запирает дверь, даруя багровым глазам мнимую надежду, и грубо ломает её на осколки своими объятиями. Дружескими, и только.       Льюис чувствует эту сейчас отвратительную для него товарищескую поддержку в каждом жесте. Бьётся птицей в силках, силясь вырваться — не нужны ему жалкие подачки, если нельзя добиться главного! Но Моран держит крепко, шепчет все важные и нужные слова, которые вдруг сами собой льются так, как надо. Успокаивает, объясняет. Льюис под этим шёпотом затихает наконец, вслушивается. А потом уходит просто, не сказав ни слова в ответ на длинную тираду. И Морану остаётся лишь надеяться, впервые молиться на то, чтобы завтра утром он не обнаружит младшего Мориарти в тёмных водорослях Темзы.               А Льюис упрям, не сгибаем, и Моран не может не восхищаться такой силой воли. Льюис спустя месяц с неловкой улыбкой делится своими новыми, на этот раз искренними и взаимными отношениями, пускай и немного запретными. Себастьян не осуждает — просто радуется, что беда разбитого сердца обошла семью Мориарти стороной, а его совесть, насколько это возможно при его профессии, осталась девственно чиста. И Моран лишь дружески хлопает по плечу в ответ на все извинения о неудобствах и глупостях. Он ведь тоже виноват в какой-то мере, не заметил ведь сразу, не осадил тогда, когда чувства лишь формировались, а он ведь старше, мудрее наконец! Но как же хорошо, что порой и чья-то жизнь всё же скрывается под бульварной обложкой. И все судьбы, наконец, идут своим чередом.