По пеплу домой

       Сколько раз Хидан прощался навсегда с этим домом? И всё равно возвращался — то ли по злой иронии судьбы, то ли по собственной глупости. Возможно, это еще один шанс заменить плохие воспоминания хорошими. Или же разрушить все окончательно. Тишина вокруг режет слух. После свадьбы Сасори куда-то испарилась суета, поместье притихло, снова спрятало жизнь за закрытыми дверьми. Даже слуги неспешно ходят по коридорам. На улице Хидана никто не встречает, зато внутри он сталкивается с Цунаде. Она стоит наверху лестницы и смотрит на него с привычным презрением. Между ними — широкие ступени и несколько метров высоты. — Снова ты, — недовольно выдыхает Цунаде, — от тебя труднее избавиться, чем от тараканов. Их хотя бы прибить можно. Сильный выпад, но такие колкости уже не трогают Хидана. — Я рад вас видеть, матушка, вы как всегда радуете меня своими комплиментами. — Цунаде недоверчиво щурится. — Вы удачно отметили мою живучесть и способность приспосабливаться. Кому же, как не вам, говорить спасибо за это? — Мерзкое отродье, — шипит в ответ Цунаде. — Столько лет я тебя терпела, а ты раз за разом возвращаешься и мозолишь мне глаза своим присутствием. Тебя здесь никто не ждет, убирайся вон! — Ну нельзя же так, ведь это и мой дом тоже, матушка. — Не смей… — Цунаде резко замолкает, будто само слово застряло у неё в горле. — Не смей называть меня матушкой. Твоя мать сгинула где-то в подворотне, и ты должен был отправиться вслед за ней. Это больно. Хидан не меняется в лице, но внутри разливается обжигающая лава. Он с детства цеплялся за жизнь — и никто больше не посмеет говорить, что он не имел на неё права. — К сожалению, я слишком живуч, вы сами об этом сказали. Смиритесь с этим. — Я не позволю тебе остаться здесь. Ты не часть этой семьи и никаких прав не имеешь. Хидан усмехается. Он боялся ее всю сознательную жизнь, а сейчас наконец-то понял: она больше не может распоряжаться им. — Я законный сын почившего главы клана. Можете вычеркнуть меня из родового древа, запретить слугам произносить моё имя и делать вид, что меня никогда не было. Но бумагу об усыновлении вы не измените. Как и его волю. — Хидан следит за её лицом и чувствует не радость — злое удовлетворение. — Вы не имеете власти надо мной, поэтому не мешайте. Матушка. Кажется, ещё немного — и прямо в зале разразится гром. Настолько сильно сгущается воздух вокруг Цунаде. Такой злой он ее никогда не видел. — Ублюдок, — шепчет она себе под нос. — Ты мне омерзителен, — говорит громче, разворачивается и тяжелыми шагами удаляется прочь. Хидан чувствует облегчение — недостаточное, чтобы забыть прошлое, но этого хватит, чтобы жить стало немного проще. Горечь на языке не исчезает вслед за Цунаде — ее слова про родную мать Хидана все еще отзываются где-то под ребрами. Он резко выдыхает и снимает перчатки с рук, сбрасывая вместе с ними напряжение. Пора возвращаться к делам. Он направляется к Сасори. После тихого разрешения войти толкает дверь — довольно резко, по старой привычке. И замирает на пороге. Всё здесь слишком знакомо. — Кто-то стал таким серьезным, что даже обзавелся собственным кабинетом? — вместо приветствия заявляет Хидан. Язвительностью защищается, хотя никто и не нападет. Только прошлое вновь скребет и прорывается внутрь. — Как иначе? После свадьбы часть обязанностей перешла ко мне, — Сасори отвечает сухо, не отрываясь от бумаг. Здесь почти ничего не изменилось. Тот же массивный стол у окна, тот же потемневший глобус в углу. Даже чернильница стоит на том же месте. Будто хозяин вышел ненадолго и вот-вот вернётся. Хидан подходит к полкам с книгами. Цепляется за названия, столь знакомые, что невольно всплывают запрятанные глубоко воспоминания. Тянется к корешку, легко проводит пальцами, будто проверяя реальность предмета. — Ты… мало что поменял тут. Недолгое молчание ощущается слишком остро. Сасори почти на выдохе говорит: — Я бы не посмел. Хидан стоит к нему спиной, но почему-то чувствует, что он уже не смотрит в бумаги. Его взгляд наверняка задержался на пустом кресле у камина — любимом месте отца. Он восседал на нем во всем великолепии, все важные решения принимал исключительно так: после недолгих раздумий у камина. — Как она вообще позволила тебе занять этот кабинет, — говорит Хидан. Не задает вопрос, скорее просто рассуждает вслух. Не нужно произносить имя, чтобы понять, про кого речь. — Для этого мне не нужно ее разрешение. А после свадьбы матушка и вовсе мало что решает в моей жизни. Сасори говорит ровно, сдержанность никуда не исчезла. Но появилась ощутимая сила. В его словах ровно столько власти, сколько он хочет показать. Он откладывает перо и пододвигает в сторону Хидана несколько листов. Первым возвращает разговор к делу. — Списки гостей, закупки, карточная комната — все, что ты просил для организации вечера. Прислуге уже отдано распоряжение обращаться к тебе. Хидан садится напротив. — Даже так. Щедро. Когда он выдвигал условие, хотел усилить свое положение. Вечер в честь молодожёнов был идеальным прикрытием: достаточно официальный, чтобы Цунаде не могла легко вмешаться, и достаточно шумный, чтобы среди гостей и закупок затерялось всё лишнее. Но Хидан не ожидал, что получит такую поддержку. — Я лишь следую нашей договоренности. — Сасори молчит, пока Хидан просматривает бумаги. Потом слегка прищуривается, пальцы скрепляет в замок перед собой. — Ты умеешь удивлять, ведь ты никогда не был любителем светских мероприятий. Сасори сверлит взглядом — проникает им глубже, чем следовало. Хидан словно на допросе — доброжелательном, почти ненавязчивом. — В жизни все может случиться впервые. Тебе ли не знать. Сасори усмехается — впервые за весь разговор выдает эмоцию. Интересно, насколько хорошо он представляет, чем занимается Хидан? Часы на стене пробивают полдень. Это разряжает обстановку и невидимая дымка из недосказанности вокруг них рассеивается. — Ох, время поджимает. На этом закончим, иначе я рискую опоздать на полуденный чай с женой. Хидан поднимается. — Кто бы подумал, что ты станешь таким прилежным семьянином. — Я просто не люблю опаздывать. — Как обычно сухой ответ, но мимолетная радость мелькает в уголках губ Сасори. Хидан выходит в коридор, воодушевленный предстоящими заботами. Все-таки работа отлично отвлекает. Но не успевает он обрадоваться, как его слух пронзает голос Сакуры. Пол под ним теряет устойчивость. Или это его собственные ноги отказываются держать. Он пытался представить их встречу: как он будет реагировать, что будет испытывать рядом с ней. Но что скажет она — так и не придумал. Он хочет увидеть ее и не хочет одновременно. Спускается по лестнице и идет в оранжерею. Подходит и заглядывает внутрь, но там уже никого нет. Только из открытых дверей, ведущих в сад, доносится голос Шизуне. — Сакура, да куда ты так спешишь! Я не поспеваю за тобой. Ему не показалось. Она правда была в оранжерее и что-то заставило ее сорваться с места. Или кто-то. На стуле остался платок. Хидан подхватывает его — машинально, прежде чем успевает одёрнуть себя. Ткань ещё хранит тепло и тонкий цветочный запах. Он выходит в сад, глазами скользит между деревьев и кустов, вдали цепляет фигуру в светлом платье. На миг Сакура оборачивается, так быстро, что и не понять — заметила она Хидана или нет. Ее движения резкие, почти испуганные. Она удаляется все дальше и с каждой секундой догнать её становится труднее. Если Сакура выбирает бегство — пусть так. У Хидана есть и другие дела. От работы, в отличие от людей, хотя бы не ждешь взаимности. К вечеру он окончательно прячется в делах. Разбирается в закупках, отдает первые распоряжения. И тщательно планирует завтрашний день, который начнется со встречи с Какузу. Следующим утром Хидан седлает лошадь, пока поместье едва оживает после ночи. Его новая роль дает необходимую свободу. Уладить вопросы о поставках — и никто не спрашивает лишнего. Какузу обосновался в старом охотничьем домике в получасе езды от владений Сенджу. Достаточно укромно, чтобы не бояться лишних ушей, и достаточно удобно, чтобы быстро добраться, куда нужно. Место выглядит заброшенным: покосившаяся крыша, заросшая тропа, окна наполовину заколочены. Внутри — ненамного лучше. Стол, стул, карта на пыльной стене с несколькими свежими отметками, узкая кровать в углу. Каждый предмет явно со своей историей — сколько им лет, даже трудно представить. — Не мерзнешь ночами в такой халупе? — Есть вещи, которые могут согреть получше. — И что же? Пустыня Сахара? — Деньги. Которые я получу твоими стараниями. Если тебе опять кто-нибудь не заморочит голову. Какузу не смотрит на Хидана — водит пальцем по карте, отмечая что-то у дороги к поместью. Его ровный голос не внушает спокойствия — в его словах исключительно холодный расчет. Хидан недовольно хмыкает. Больше всего он не любит, когда кто-то знает о его слабостях. А с Какузу любая слабость становится его преимуществом. — Не в этот раз, — отвечает Хидан, натягивая улыбку. Не добродушную. Скорее опасную. — Не боишься под носом семьи такие дела проворачивать? Какузу медленно поворачивается. Взгляд такой, который не прощает ошибок. — Думаешь, мне есть до них дело? — Говорить такое искренне проще простого — стоит только подумать о Цунаде. — До них — нет. До их денег, гостей и поставщиков — должно быть. — Как хорошо, что мы друг друга понимаем, — язвительно отвечает Хидан. После короткой паузы продолжает: — Мне нужен свой человек в доме. Сможешь организовать? Для спокойной работы в поместье ему не хватает дополнительных глаз и ушей. Есть и такие места, куда Хидан просто не сможет пройти незамеченным. А контроль всех процессов — важная составляющая их работы. Удивления нет ни в одном жесте Какузу. Это и бесит — он будто наперед знает, что у него попросят. — Не можешь позволить себе личного шпиона? Да уж, тебе здесь не слишком доверяют. Ироничное высказывание бьет точно в цель. — Так сможешь? — с раздражением переспрашивает Хидан. — Скажи управителю нанять несколько слуг. Для помощи в обслуживании вечера. Дальше я все организую. — А потом что? Как после вечера слуга останется в поместье? — Это уже не твоя забота. Хотел ли Хидан знать подробности? Нет. Однозначно нет. Какузу вновь отворачивается к карте и коротким жестом подзывает Хидана к себе. Они обсуждают детали вечера, закупки и маршруты. Какузу быстро выстраивает схему: часть груза должна пройти через главные ворота, остальное растворится среди кухонных поставок. Среди этого добра отлично затеряется нужный им товар. Точное планирование — сильнейшая сторона Какузу. Он играет в тени, пока Хидан светит лицом и собирает информацию. На этом и держится их союз: пока один заходит через парадные двери, второй уже знает, где находятся все выходы.

***

Ближе к полудню Хидан возвращается в поместье — и попадает к самому началу суматохи. По коридорам носятся с украшениями, он заглядывает в зал, откуда доносится скрип тяжелых ножек стола — мебель вовсю уже переставляют. Из открытого окна слышен спор у входа. Хидану кажется, что все под контролем, но сопротивление вокруг он ощущает кожей. Управитель часто вздыхает и ворчит себе под нос, слуги неуверенно обращаются к Хидану, будто до сих пор сомневаются, что он что-то решает в этом доме. И конечно же Цунаде. Ей достаточно просто стоять за спиной, чтобы внести хаос в любое занятие. Она заходит в зал с высоко поднятой головой и даже не поворачивается к Хидану. Осматривает шторы и обращается к управителю: — Эти шторы заменить, они смотрятся ужасно. Принесите мне образцы ткани, я выберу… — Эти шторы выбрал Сасори, — прерывает Хидан. — К сожалению, вы не сможете выбрать другие. Управитель усердно кивает на каждое её слово — с едва скрываемой радостью — и кривится, когда их идиллию прерывают. Слуги, развешивающие шторы, растерянно переминаются с ноги на ногу и не знают, за что хвататься. Цунаде прищуривается, выжидает несколько секунд и строго повторяет: — Принесите образцы. Немедленно. За ее ровным выражением лица Хидан замечает еле видную ухмылку. — Как жаль, что придется отвлекать его от более важных дел. — Хидан жестом подзывает слугу. — Пригласи господина Сасори в зал и возьми образцы тканей. Слуга кивает, кланяется и быстро удаляется. Нарастающее напряжение становится удушающим. Цунаде хмыкает и направляется в другой конец зала. Видимо рассчитывает, что ее распоряжение будет исполнено. Но не успевает дойти, как распахиваются двери. Слуга возвращается без образцов ткани — зато вместе с Сасори. — Итак, в чем спор на этот раз? — Хидан удивленно вскидывает бровь. Этот раз? — Вы все утро меня донимаете. — Это всего лишь шторы, они не стоят твоего внимания. Я сама выберу подходящие. — Я уже выбрал. — Сасори указывает на окна. — Вам не стоит лезть в дела, которые не требуют вашего участия. Моим вечером занимается Хидан. И все его указания приравниваются к моим собственным. Не беспокойте меня больше, матушка. Все вокруг замирают. Хидан стоит все так же ровно, внешне абсолютно спокойный. Но слышать такие слова в этом зале — редкое удовольствие. И слишком приятное. Сасори ждет. Цунаде отвечает ему таким молчанием, будто еще ищет способ не уступить. Она сдается. Опускает плечи, разворачивается и гордо уходит. Второй раз за неделю она отступает первой. Теперь Хидан видит: за уверенностью Сасори стоит не только смелость. Это власть — новая, непривычная, но уже настоящая. После недолгого перерыва все возвращаются к делам. Хидан дает распоряжение управителю. Тот сдержанно кивает. — К вечеру нужны дополнительные руки, работы много. Часть закупок прибудет уже сегодня, помощь понадобится и на кухне. Проследите, чтобы все было готово. — Как прикажете, господин, — сухо отвечает управитель и откланивается. Обращение «господин» режет слух — особенно странно слышать это от надменного старика. Хидан всегда был где-то на уровне прислуги для этого дома. Только, в отличие от них, ему не приходилось стирать свои портки. А сейчас управитель вынужден вежливо отвечать, выполнять указания. И как натужно он это делает, с каким усилием соглашается — Хидан с трудом сдерживает улыбку. Вмешательство Сасори ускоряет работу. Слуги все же выполняют приказы Хидана. Неохотно, но выполняют. Все еще относятся настороженно, но теперь подходят сами. Один спрашивает про столы, другой — про вино, третий мнется у двери с канделябром в руках. Хидан отвечает спокойно, словно всю жизнь только этим и занимался. Дом медленно и со скрипом ему подчиняется. Хидан следит за работой и исправляет ошибки раньше, чем они успевают стать заметными. Для всех вокруг это обычная подготовка. Для него — схема, где лишний ящик не должен оказаться не в той кладовой. Ошибаться нельзя: любое отклонение может дорого ему обойтись. Здесь любое подозрение быстро превращается в приговор. За весь день Хидан обходит дом вдоль и поперек. В кармане все еще лежит платок Сакуры. Он вспоминает о нем, когда случайно нащупывает ткань. Этого хватает, чтобы на секунду забыться. Хидан сердится на самого себя и отмахивается от мешающих эмоций. Он ни разу не сталкивается с Сакурой. Это может быть случайностью, но даже за обеденным столом ее не оказывается. Она словно ускользает от него в последний момент — он успевает заметить лишь отголоски ее присутствия. И каждый раз убеждает себя, что ему все равно. Работа действительно очищает голову. Почти. Вечером прибывают новые люди. Две женщины отправляются на кухню, несколько мужчин присоединяются к разгрузке и перетаскиванию ящиков. На вид уставшие, ничем не примечательные лица. Через минуту о них быстро забываешь. К концу дня, когда суета наконец стихает, к Хидану подходит один из новеньких. Волосы, стянутые в аккуратно зализанный хвост, спокойное лицо, пустой взгляд, который на секунду оживает, когда он обращается к Хидану. — Господин, — кланяется и протягивает коробку, — вот трубка, которую вы заказывали. Заказывал. Конечно. Хидан открывает крышку. Внутри лежит дорогая трубка, аккуратно завернутая в мягкую ткань. Настолько прилично выглядит, что даже не придраться. — Передай поставщику, что я доволен качеством. Слуга не задает вопросов. Лишь короткая пауза выдает, что он понял. Он кланяется и собирается уходить. — Постой, — останавливает Хидан, — как твое имя? — Шикамару, господин. — Хорошо, Шикамару. Теперь можешь идти. Когда тот растворяется среди остальных, Хидан впервые за день чувствует настоящее удовлетворение. Подготовка идет полным ходом, никто больше не спорит вслух, свой человек уже здесь. Все на своих местах.