Стереть любой ценой

Второй шаг заключался в ещё более интенсивных тренировках — только теперь упор делался не на силу, а на выносливость. Мальчик уже собирался заснуть, когда стук в дверь заставил его передумать. В проёме показался человек в маске АНБУ, молча протянул листок и исчез в белой дымке, даже не удостоив ребёнка взглядом. «Что этому животному надо?» — подумал мальчик, подбирая послание с пола. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от смутной тревоги, которая уже успела стать привычной спутницей.

«Наруто Узумаки! Вы приняты в школу ниндзя деревни Скрытого Листа. Ждём вас у подножия скалы Монумента Хокаге через пятнадцать дней. Академия шиноби Конохагакуре»

Сказать, что мальчик пылал яростью — ничего не сказать. Доппио пришёл в бешенство от одной мысли, что ему придётся носить эмблему Листа на одежде. Ведь даже если ты не сдашь экзамены, достаточно, чтобы один из учителей решил, что ты достоин этой повязки, — и бам! Ты уже шиноби Конохи и обязан служить деревне. А если твои родители богаты и влиятельны, то можно получить повязку «по-дружески», не прикладывая усилий. Для таких, как он, не было ни первого, ни второго пути. Только унизительная необходимость играть по чужим правилам. Пару часов прошли словно в тумане. Листок в руке был смят уже раз шестнадцать, края истёрлись, буквы расплылись от пота на ладонях. Доппио сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в одну точку. В голове роились обрывки мыслей, но ни одна не желала складываться в стройную картину. Он взял карандаш и начал выплёскивать гнев на бумагу. Позволив руке выражать ярость, он пытался отвлечься, но каждое движение карандаша только распаляло его сильнее. Грифель ломался, он точил его снова, оставляя чёрные полосы на пальцах. Через несколько десятков минут вместо бессмысленных черканий на листе проступила идея — как извлечь пользу из их плана. Ведь будущие шиноби в большинстве своём будут зависеть от знаний, полученных в академии. На бумаге появился рисунок: маленькая фигура в чёрном, лишь лицо и бабочка с перчатками оставались белыми. Рядом — демоническое обличье того же существа, а под ними надпись: «Иллюзорные клоны — пугают, ведь они неосязаемы». Рука дрожала, линии выходили неровными, но сама мысль уже обрела форму. «Я обязан как можно быстрее стать сильнее, чтобы сбежать из Листа и начать свой план по его уничтожению!» — крутилось в голове Узумаки, и Босс слышал эти мысли так же отчётливо, как собственные. Однако усталость взяла своё: едва мысль проскочила, мозг решил вернуться к прерванному занятию. Тело рухнуло на матрас, и сознание отключилось мгновенно, будто кто-то щёлкнул выключателем. Ночью, когда жизнь Конохи затихла, он отправился на ту самую тренировочную площадку. На этот раз Доппио должен был развивать не только выносливость, но и силу. Он решил начать со второго и закончить первым. Мгновение — и он уже висел на ветке, пытаясь подтянуться. Первый раз мышцы отказали на полпути, и он с глухим стуком рухнул на землю, ободрав ладони о кору. Зубы сжались до скрежета. Он встал, отряхнулся и полез снова. Решимость мальчика была железной, пропитанной яростью, но тело оставалось телом семилетнего ребёнка, которого годами недоедали и не щадили. Каждое подтягивание давалось через дрожь в руках, через жжение в плечах, через тупую боль, которая расползалась от лопаток до самых кончиков пальцев. Он буквально горел присутствием духа, с каждым разом выполняя упражнение быстрее и быстрее, но цена была высока: на третьем подходе ладони начали кровоточить, скользкая кора превращалась в пытку. В голову некстати всплыла незамысловатая песенка, услышанная давным-давно. И непонятно, чем она была: колыбельной, считалочкой или чем-то ещё… Впрочем, неважно. Главное — воспоминание, возникшее в самый неподходящий момент, заставило на мгновение ослабить хватку, и он снова сорвался, больно ударившись коленом. Строчки сами складывались в голове в такт движениям:

Открой глаза, взгляни на мир!

Однажды вступишь ты во мрак.

Твоя судьба, твои мечты

Заставят сделать первый шаг!

Вновь и вновь эти строки повторялись, и он невольно начал сопоставлять их со своей жизнью — короткой, но насыщенной. Ещё пара часов — и песенка отскакивала от зубов, но сил становилось всё меньше. Руки тряслись, спина ныла, дыхание сбивалось. Он сделал ещё один подход, потом ещё, пока в какой-то момент не понял, что больше не может даже ухватиться за ветку — пальцы просто разжимались, не слушаясь приказов. Он окончательно решил: рано или поздно эта песнь бытия должна закончиться, но сейчас, здесь, в эту ночь, он был слаб. Слаб, как никогда. Если бы обычные жители увидели его в этот момент, их бы прошиб холодный пот — мальчишка сейчас напоминал двоих в зелёных костюмах, что бегали по Конохе, тараторя о силе юности, но разница была в том, что те бегали от силы, а он — от безысходности. Его «сила юности» рождалась не из упорства, а из страха. Страха, что если он не станет сильнее, то однажды просто не проснётся после очередного избиения. Через десять минут активных тренировок боль в руках стала невыносимой. Он опустился на землю, раскинув руки, и смотрел на небо, пытаясь отдышаться. Лёгкие горели, в горле стоял привкус крови. Решив сменить нагрузку, он заставил себя подняться и принялся активно приседать, считая каждое движение вслух, чтобы не сбиться. Пока руки болят, можно заняться ногами. Приседания давались легче, но после сотого повторения колени начали дрожать, и он снова упал, на этот раз лицом в траву, которая пахла землёй и потом. Он лежал так несколько минут, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а мысли путаются. Так прошла вся ночь. Под конец он заставил себя пробежать два круга вокруг полигона, хотя каждый шаг отдавался тупой болью в икрах, а потом с ещё большей скоростью, на пределе, вернулся домой, чувствуя, что ещё немного — и он просто рухнет где-нибудь на улице, и утром его найдут снова. Добежав до своей обители, мальчик успел только кое-как запихнуть в себя еду — холодный, давно остывший рамен, который уже превратился в безвкусную кашу — и рухнул блаженным сном, даже не сняв грязную одежду. Наступило новое утро. До поступления в академию оставалось двенадцать суток. Вы спросите, почему двенадцать, а не тринадцать? Ответ прост: письмо шло два дня, и мальчишка получил его на тринадцатый день. Два дня, за которые его жизнь успела сделать очередной кульбит. Рано или поздно распорядок дня нарушается — пунктуальность не вечна. Это не обошло стороной и него. Вор-форточник залез в его дом и обокрал, но заначку, где мальчик хранил самое ценное, не нашёл. Тот самый тайник, который он выдолбил в полу под половицей, куда складывал скудные сбережения и старую фотографию, которую нашёл когда-то в мусорном баке. На ней был мужчина и женщина, чьи лица стёрлись от времени, но он всё равно хранил её, потому что больше у него ничего не было. Дверь осталась открытой, а значит, любой мог зайти и сделать что душе угодно. Гражданские входили и ломали ту скудную мебель, что была у розоволосого. Кто-то просто из злобы, кто-то от скуки, кто-то потому, что «демону» не положено иметь ничего своего. Другие же, наоборот, старались препятствовать этому — те, кто ещё не сгнил до конца, те, у кого сохранились моральные ценности. Именно они прикрывали вход в квартиру, отгоняя особо ретивых, рискуя нарваться на ту же участь. Но их было мало, слишком мало. Их голоса тонули в общем гуле ненависти. Но, как уже говорилось, всему приходит конец. С мальчишкой это случилось ночью: терпение лопнуло огромным мыльным пузырём. Заметив, что дверь распахнута настежь, а мебель сломана, он пришёл в нешуточную ярость. Это было не просто раздражение — это была глухая, первобытная злоба, которая поднималась откуда-то из самых глубин, из тех мест, где обитал Босс. Он стоял посреди разорённой комнаты, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и чувствовал, как внутри что-то ломается. В который раз. В сотый раз. Призрачные руки застучали по полу, мешая спать соседям снизу. Гулкий, мерный стук разносился по всему подъезду, заставляя стены дрожать. Впрочем, соседи мальчика его не трогали — они были практически в таком же положении, что и он. Такие же изгои, такие же отверженные, которые ютились в этом обветшалом доме на окраине, потому что никто другой не пускал их на порог. Бедные изгои, которых так любят дразнить. Кто бы мог подумать, что в великой деревне есть дома для отщепенцев, переполненные до краёв. Отверженные, в отличие от жильцов нормальных домов, обладали чувством достоинства, которого так не хватало обычным жителям Конохи. Они помогали друг другу — едой, водой, порой даже деньгами. Они знали, что такое быть на дне, и не желали никому такой участи. Иногда мальчику казалось, что эти люди — единственное, что ещё удерживает его от полного падения в бездну. Боль пронзила его. Босс снова решил взять дело в свои руки. Шум прекратился. Второй с невозмутимым лицом покинул дом, запер дверь и ушёл на свою базу для тренировок — выплёскивать гнев на манекене, ведь на крупных полигонах по ночам никого не было. По дороге он встретил патруль, которого раньше здесь никогда не видели. Три шиноби в полной боевой выкладке, с напряжёнными лицами, двинулись куда-то к центру, даже не взглянув в сторону мальчишки. Возможно, между деревнями что-то назревало. Что-то важное, то, что могло бы помочь дополнить план уничтожения. Дойдя до того места, где однажды его подвесили на верёвке, он заметил камень, сверкающий в лунном свете. Тот сиял так красиво, будто внутри были частицы золота. Булыжник заинтересовал Босса, и он немедля подобрал его, положив в сумку, которую прихватил с собой. Сумка нужна была для одного — собрать метательное оружие, которого здесь было немало: ниндзя после тренировок редко забирают то, что улетело дальше мишени. Годы, а может, десятилетия бесхозных сюрикенов и кунаев валялись в траве, покрываясь ржавчиной, и Босс намеревался прибрать их к рукам. Дух вышел из тела, обретя яркую и чёткую форму. Босс решил проверить, сможет ли он брать оружие и на какое расстояние способен отходить. Мысленно приказав подобрать сюрикен, поблёскивающий в траве от лунного света, дух отлетел на десять метров, а затем с каждым метром становился всё прозрачнее, будто растворялся в воздухе. Вывод напрашивался сам собой: дух активен в полную силу только в пределах десяти метров от владельца. Но сюрикен он всё же достал и принёс Боссу. Приближаясь, дух вновь обретал чёткость, но, долетев до хозяина, рассеялся, оставив вместо себя метательное оружие. Сюрикен просто упал, словно его никто и не держал, глухо стукнувшись о землю. Босс подобрал его и осмотрел — впервые в руках оказалось что-то подобное, но ржавое, зазубренное оружие не удовлетворило любопытства. Он провёл пальцем по лезвию, порезался и с любопытством посмотрел на выступившую кровь. Не больно. Почти нет. Он попытался метнуть его в мишень и, к своему удивлению, попал с первого раза. Сюрикен вошёл в дерево под странным углом, завалившись набок, но всё же застрял. «Серьёзно?» — подумал Босс, глядя на торчащий в дереве кусок металла. Он отправил духа за ним, а сам посмотрел на луну, чей лик заливал поляну голубоватым сиянием. Полнолуние — волшебное время, вокруг светло и спокойно, но почему-то именно в такие ночи внутри всё сжималось в тугой комок. Он не знал, что это — память тела или что-то глубже. Дух вернул оружие, Босс кинул снова — и снова попал. На этот раз точнее. Третий бросок — и сюрикен вошёл ровно в центр мишени. Видимо, сказывались гены родителей, которые были отнюдь не плохими шиноби. Но ничто не вечно. Вы опять подумаете: «Если они были неплохими шиноби, то где же наследство?» А я вновь отвечу: верхушка Конохи прогнила насквозь и пользуется любой возможностью, чтобы наполнить свой карман. Особенно если речь идёт о сиротах, не знающих своих родителей. Деньги, имущество, техники — всё, что можно было присвоить, присвоили. Оставили только голые стены и имя, которое теперь носили как клеймо. Дух снова принёс оружие, но на этот раз Босс приказал бросить ему самому. Мишень была пронзена насквозь — разрушительная мощь стойки оказалась впечатляющей. Деревянный столб треснул, и сюрикен улетел куда-то в темноту, с хрустом врезавшись в кусты. Решив не тратить время на метание, Босс вернул контроль уже успокоившемуся подчинённому. Мальчишка всё ещё злился, но сейчас это не имело значения, и он приступил к привычной ночной тренировке. Однако в этот раз всё шло иначе. Мышцы не слушались, дыхание срывалось, а каждое движение давалось с таким трудом, будто он тащил на себе тяжёлый груз. Он споткнулся на ровном месте, упал, встал, снова побежал. Круги давались всё медленнее, и где-то на пятом он просто лёг на траву, глядя в небо, и не двигался почти час. Босс молчал. Возможно, он понимал, что иногда нужно просто дать телу отдых, даже если разум требует продолжать. Луна стояла в зените, ярко освещая всё вокруг. Полнолуние всегда казалось в Конохе чем-то волшебным, но для него в этом волшебстве была только пустота. Он вспомнил, как однажды, когда был совсем маленьким, какой-то пьяный шиноби сказал ему, что в полнолуние просыпаются демоны. Мальчик тогда испугался, а теперь только усмехнулся. Какой же он демон? Он просто ребёнок, который хочет выжить. Пролетел ещё один день. Одиннадцать суток до ада длиной в четыре года. Почему четыре, а не шесть? Его зачислили в старшую группу, минуя два года начальной подготовки. АНБУ докладывали, что мальчик смышлёный. Почему за ним следят, если он не джинчурики? Ответ прост: для поддержания видимости. Чтобы деревня думала, что опасность под контролем. Чтобы никто не задавал лишних вопросов. Верхушке нужно знать, что делает их оружие, пока оно не находится в прямом подчинении. Каким оно будет — послушным или буйным? По докладам АНБУ, Доппио занимал золотую середину: они замечали почти всё — каждую мелочь, каждый просчёт мальчика — и доносили наверх. Но ни разу не вмешались. Ни разу не защитили. Им нужен был не живой человек, а статистика. Цифры в отчёте. И так наступил третий пункт его плана, который заключался в том, что…