Эти голубые глаза... сводят меня с ума..

Прошёл уже целый месяц с того дурацкого дня с зелёной краской. И я больше не узнавал себя. Раньше я каждое утро просыпался с мыслью: «Кого бы сегодня подколоть?» А теперь… теперь я просто лежал в кровати и пялился в потолок, потому что при одной только мысли о том, чтобы снова подойти к Зонту и сказать какую-нибудь гадость, у меня внутри всё сжималось. Рука буквально не поднималась. Не потому что боялся Пиковой злости или нотаций Куромаку. А потому что мне было жалко его. По-настоящему, до тошноты жалко. Каждый раз, когда я случайно видел его в коридоре — с опущенной головой, в том же шарфе, который он теперь носил ещё плотнее, будто пытался спрятаться от всего мира — у меня в груди что-то неприятно щемило. Я вспоминал его дрожащий голос: «З-за что ты так со мной?..» и сразу хотелось провалиться сквозь землю. Я стал реже выходить из комнаты. Просто запирался у себя, включал старый плейлист погромче и рисовал. Рисовал всё подряд: пейзажи, абстракцию, иногда даже его — но сразу рвал лист, потому что смотреть на эти наброски было слишком… странно. Тепло и больно одновременно. Клоны, конечно, заметили перемену. Сначала они думали, что я просто «в отпуске от своего дерьмового настроения». Потом начали перешёптываться. Я слышал обрывки разговоров через дверь: «Вару какой-то странный…», «Он вообще больше не трогает Зонта…», «Может, заболел?» А я просто не хотел видеть эти шесть лиц. Особенно не хотел видеть его. Потому что когда я видел Зонтика — даже мельком — на душе становилось неожиданно спокойно. Сердце начинало стучать ровнее, дыхание выравнивалось, и весь мир будто чуть-чуть затихал. Как будто он был единственным тихим местом в этом шумном доме. «Господи, что за бред я несу? — думал я, зарываясь лицом в подушку. — Вару, прекрати. Ты серьёзно думаешь о нём? О тряпке? О том, кого ещё месяц назад обливал краской и называл жалким?» Но мысли не слушались. Они возвращались снова и снова. Особенно по ночам. Я представлял, как подхожу к нему, обнимаю за плечи и говорю: «Прости меня за всё». Как прижимаю его к себе, чтобы он больше никогда не дрожал от страха. Как становлюсь для него той самой «каменной стеной», за которой ему будет спокойно и безопасно. Как защищаю его от всего мира… и от самого себя в прошлом. А потом меня накрывала ревность — острая, как нож. Когда я слышал, как Зонт тихо смеётся над шуткой Феликса или как Куромаку заботливо наливает ему чай, у меня внутри всё кипело. «Да что он в них нашёл? Они же просто… просто клоны. А я…» Я резко садился на кровати и хватался за голову. «Даже если я признаюсь… он наверняка ответит отказом. После всего, что я ему сделал? Он меня возненавидит. И будет прав». Но где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке души, теплилась крошечная, глупая надежда: «А вдруг… вдруг он тоже чувствует что-то похожее?» Я тряс головой, пытаясь отогнать эти мысли. Бесполезно. В итоге я почти перестал выходить из комнаты. Только когда совсем припирало — поесть или в душ. Каждый раз старался проскользнуть незаметно, опустив голову и не встречаясь ни с кем взглядом. Дом казался теперь слишком большим и слишком тесным одновременно. А Зонтик… он продолжал жить своей тихой жизнью. Рисовал, помогал на кухне, иногда улыбался Феликсу. Я видел это через приоткрытую дверь и каждый раз чувствовал укол в груди. «Что со мной происходит? — думал я, глядя в потолок очередной бессонной ночью. — Я, великий и ужасный Вару, валет Пиковой масти… влюбился в тряпку из другой масти? Это же полный пиздец. Это против всех правил карточного мира. Это…» Я не додумывал. Просто переворачивался на другой бок и пытался уснуть. Но сон не приходил. Вместо него приходил он — Зонтик. С его робкой улыбкой, голубыми глазами и тихим голосом, который теперь звучал у меня в голове чаще, чем любой плейлист. И я уже не знал, хочу ли я, чтобы это когда-нибудь закончилось.