Kitsune no yomeiri

Сказание о нерадивости человеческой души и её зеркальности с демоном

«Во тьме безлунной ночи

Лисица стелется по земле,

Крадётся к спелой дыне.»

©Мацуо Басё

Ким Сынмин никогда необычным человеком не был. Таких, как он по всей Японии, да что уж там Японии - по всему миру таких, как он миллионы. Его жизнь ничем не примечательна и заключена она лишь в не разнообразное расписание, которое не меняется вот уже несколько лет. Его образ жизни привычно одинокий: столовой на обеденном перерыве он предпочитает крышу школы, где во время большой перемены можно было найти уютно спрятанную лавочку за блоком двери и пообедать, сидя на ней, размышляя о результатах теста по обществознанию; друзей у него не было вовсе - всё свободное время Ким посвящал учёбе, даже не отдавая себе отчёта в том, для чего он так усердно трудиться, и даже дома в кругу семьи, он был обычно тих и молчалив. Не смотря на отличную успеваемость и большие перспективы на будущее, Сынмин не собирается покидать родной маленький городок для учёбы в каком-нибудь престижном университете. Его родители, уже почти пожилые люди и живут только лишь благодаря заработку в домашнем кафе, в котором очень приятно провести время в холодный пасмурный день и поесть сытный рамэн с мясом. Ким знает, что если покинет родительский дом - им совсем придется тяжко, особенно учитывая то, что они еще и обеспечивали бабушку Сынмина по отцовской линии. Пожилая женщина была известна в малонаселённом городке тем, что называла себя медиумом, способным видеть странные, а порой и ужасные вещи. К госпоже Мэй местные жители обращались за советом, помощью или заказом ритуала. В основном женщина предоставляла похоронные, можно сказать загробные услуги. Сынмин в мистику не верил. Учебники биологии много лет рассказывали ему о теории эволюции Дарвина, а физика и химия помогали объяснять различные явления, которые бабушка часто списывала на разного рода нечисть. Ким не винил её в веровании и в каком-то смысле зависимости от синтоистской культуры, благодаря которой та зарабатывала деньги, хотя образование в сфере общепита у неё имелось. Так он и жил. Спокойно, тихо, ни о чём не мечтая и не грезя достичь чего-то большего. Школа, подработка, домашняя работа, сон, снова школа и так по кругу. На выходных парень помогал по хозяйству, следил за куропатками и другими птицами, которых после хорошей откормки пускали на мясо. “Прямо как у людей” - про себя думал Ким. “Сначала кормят, кормят и кормят… А потом пускают на мясо в большой, нет, огромный мир, где все хотят тебя сожрать. У людей нет смысла выходить из зоны комфорта, так зачем они это делают?” Нет, парень вовсе не был интровертом, просто такую модель мышления, основанную на фразе с латинского “Лови момент” он не мог понять. Жизнь ведь и без того скоротечна, так зачем же тратить и без того слабый жизненный ресурс, который можно сберечь на прочтение какой-нибудь хорошей книги или тихую прогулку по парку? О людских глупостях и прочих вещах он старался, как можно меньше размышлять, стараясь сосредоточиться на работе, которую он сейчас выполнял. – Кацудон за седьмой столик! – Мама кричит заказ с другого конца кухни и даже такую громкую женщину может затмить шипение овощей и мяса, бульканье различных бульонов в котлах, ну и конечно же звон ветряного колокольчика, висящего на входе в кафе. Сынмин, уже привыкший к постоянному жару тарелок, обжигающих пальцы, разносит заказы один за другим. Плейлист традиционной музыки на фоне смешивается со звоном тарелок и гулом разношёрстных голосов. Слабоватое тепло ламп смешивается с прохладой улицы, льющейся из открытых окон. Насекомые привычно напевают свою серенаду, а коты сытно мяукают у дверей кафе. Такая вот суета кажется Киму самым “разнообразным” и весёлым моментом в его жизни, повторяющимся изо дня в день. Мимо проносятся десятки разных лиц: пожилые люди, о чём-то советующиеся с его бабушкой, ребята из школы, которых он знал или не очень, соседка с тысячью и одной домашней кошкой. Взгляд лишь на считанные секунды задерживается на паре знакомых лиц. В самом неприметном и тёмном углу небольшого кафе расположились Хван Хёнджин и Хван Йеджи. Брат и сестра, заработавшие статусы главных “хотелок” всей школы Сынмина. К этим двоим кажется успели поприлипать абсолютно все, и парни, и девушки, что к одной, что к другому, но тем не менее, эта загадочная пара двойняшек никогда не появлялась в свет с кем-то другим в компании, помимо друг друга. Мин не спорил: оба были в меру привлекательными, но как и со всеми, с ними он тоже общения не имел, поэтому даже характеры обоих оставались для парня загадкой. Оба всегда в чёрном, всегда отдельно от толпы любопытных людей, кажется, обладающие немалым высокомерием, провожают Сынмина четвёркой тёмных-тёмных глаз, словно пауки, цепляющихся за кухонный фартук и бейджик с именем на нём. Сидят тихо, но кажется их мысли такие громкие, что оглохнуть можно. Красный традиционный фонарик подсвечивает тёмные макушки и кажется, что из обоих сейчас демоны полезут наружу. Хваны как-то паскудно улыбаются и показательно теряя интерес, вновь отворачиваются к своим тарелкам с невозможно острым том ямом. Сынмин привык к неоднозначным взглядам одноклассников, которые кроме его имени и работы в кафе ничего не знали. Парню, как всегда на это всё-равно. Это их мысли, их недопонимания, их проблемы. Странно только то, что с этими двумя он никогда не сталкивался и даже не перекидывался парой фраз, не смотря на то, что он уже долгое время учился с ними в одном классе. Даже во время дежурства или каких-то других совместных работ. Все трое молчали. Хотя, Ким отрицать не станет: на руку ситуации могла сыграть и его немногословность тоже. По другую сторону кафе ещё одно ничем непримечательное чёрное пятнышко. Ли Ёнбок - не такой тихушник, как Сынмин, но этот парень тоже большим количеством друзей похвастаться не мог. Ким знал, что этот юноша японцем не являлся, но его национальность так и оставалась загадкой, иногда возникающей вместе со слабым акцентом в речи. Большую часть времени он выглядел печально и может даже депрессивно, но никто в его окружении этим не интересовался. Если бы Ёнбок был цветом - то однозначно серым. В отличие от тех же Хванов, он не носил яркой одежды, на нём не было ни грамма украшений и даже музыку он слушал инструментальную, совсем без слов. Единственное, что его выделяло среди остальных учеников - его серые веснушки на безжизненном белом лице. Кажется Ли не обращал на Мина ровно никакого внимания, черпая ложкой мисо-суп с большим количеством тофу и, смотря куда-то за спину парня. Ким делает тяжёлый вздох и ставит тарелку с кацудоном на седьмой столик. Кажется, это то самое место, где он впервые заговорил с Джисоном? Да, у Сынмина раньше был друг. Не такой, как сам Ким, но в этом и была его прелесть. Хан Джисон был самым громким интровертом, которого когда-либо встречал Сынмин. Парень вообще не уверен видел ли он интровертов до этого, но что-то ему подсказывает, что тот был первым. Хан на класс старше Сынмина, как и все осведомлённые ученики, время от времени посещал семейное кафе Кима и стал первым и единственным человеком, сделавшим для Кима что-то. Когда парень пришёл забирать тарелки, щекастый юноша вдруг сунул ему в руки небольшой клочок бумаги с изображением небольшого портрета Мина и, пробубнив что-то невнятное себе под нос, поклонился. Ким был человеком прямолинейным, но кто ж знал, что переспрашивать о чём-то интроверта - плохая идея? Джисон тогда потупил взгляд в пол и начал паниковать сильнее прежнего, пока Сынмин не опомнился и не догадался выразить комплимент таланту незнакомца. Тогда как-то и началось общение. У Кима не было друзей - у Хана не было никого. Парень, как оказалось, грезил мечтой поскорее закончить школу, сбежать из родительского дома и поступить в Токийский университет на дизайнера. Мин его в этой идее поддерживал до самого конца, даже когда понял, что Джисон, рано или поздно оставит его одного, уехав в столицу. Так и случилось, но общение ни в коем случае не прервалось. Парни продолжали общаться по переписке в мессенджере и иногда обменивались планами на жизнь. Вернее, планами на жизнь делился только Хан, тогда как Сынмин просто отнекивался тем, что собирается после школы остаться в родном городе. Джисон звал его к себе не один раз, предлагал университеты для поступления, сожительство с ним, лишь бы его друг тоже двигался вперёд, а не оставался на достигнутом. Ну, ещё конечно потому что Хан и сам скучал. Мин был и оставался единственным его другом, но Джисон, не смотря на свою некую привлекательность, (о которой всё время говорил Ким, но Хан ему старательно не верил) до сих пор был один и отношений заводить не собирался, потому что дикая стеснительность и замкнутость перед посторонними людьми никуда не пропала. – Мин-чан, сходи с бабушкой на верх, ей нужна твоя помощь! Это могло значить только одно: бабушка Мэй снова устраивает какие-то предварительные процедуры, связанные с ритуалами, которых её внуку никогда не понять. Поставив последний заказ на стол, Сынмин развязал фартук и, сняв его, поднялся вверх по лестнице к бабуле. Госпожа Мэй сидела на циновке татами, перебирая в руках разные самоцветы. Перед ней стелилась небольшая полянка сушёных растений и странного вида грибов, а в стеклянной банке рядом умещались скелеты и косточки различных мелких животных. – Садись, дорогой, не стесняйся, – женщина пару раз хлопнула ладонью по месту на циновке рядом, приглашая парня присоединиться к ней. Сынмин опустился на шероховатую поверхность, рассматривая предметы ведьминской утвари, стоящих на небольшом чабудае. Женщина протянула внуку ступу, для того, чтобы тот, как обычно, перетёр, разложенные перед ним травы и грибы в мелкий порошок. Ким безо всякого сопротивления принялся за дело. Женщина начинает омывать руки в миске с водой, протирает влажной ладонью губы и, беря в руки тарелку с рисом и пиалу с саке в ней, направляется маленькими шажками к небольшому алтарю, расположенному на полу. Поставив подношение у него, Мэй хлопает в ладоши три раза и, склонившись лбом к циновке, читает про себя молитву. Старики всегда казались более набожными людьми и Мина этот порядок вещей, спустя долгие годы пребываний в компании с его бабушкой, уже удивлять перестал. Пожилая женщина время от времени просила парня помочь ей с подготовкой к разным ритуалам, но сама при нём больше обычных молитв не позволяла. Ким и не возражал - ему и без этого славно жилось. Размеренное перемалывание трав, гудение камня о камень, шелест ломающихся веточек, завывающие собаки за окном: всё это само по себе казалось вещами медитативными и в какой-то степени успокаивающими. – Этой ночью меня не станет. Рука, перемешивающая порошок, остановилась так и не завершив последний круг. Юноша медленно разогнул шею для того, чтобы посмотреть на бабушку по ту сторону комнаты. Та сидела всё так же спиной к внуку, но лицом к алтарю, так что её эмоций парень видеть не мог, но даже без этого было понятно, что женщина совершенно точно спокойна. – Что? – Осмелился спросить парень. – Сегодня я перейду на ту сторону жизненного пути, – старуха поднялась с колен и проследовала на своё прежнее место рядом с внуком. Сынмин убрал ступу в сторону, стараясь заглянуть собеседнице в лицо и хоть как-то прочитать её мысли. Брови поползли вверх от услышанного, а шестерёнки в голове ни в какую не хотели двигаться, напрочь отрицая сказанное бабушкой. – А ты следующий. Ким продолжал старательно не верить в происходящее и списывать всё на старческий маразм, но он соврёт, если скажет, что его сердце только что не сделало кульбит, а пара волосков на затылке не окрасилась в седой оттенок. – Чего? – Переспросил парень, не совсем понимая бабушку. – Потусторонний мир - особое место, дорогой. Он к тебе присматривается, принюхивается, словно хочет понять, что ты за зверь такой. Понравишься - в беде не бросит, а нет - пропадёшь в нём. Тут и дело с концом. Мэй отпила чай из своей керамической кружки и только сейчас посмотрела на внука. – Ты иди спать, золотце. Иди-иди, бабушка о тебе позаботиться, – с нежностью сказала та и, проведя рукой по волосам юноши, добавила: – Ты так вырос, такой красавец стал. Девчонки за тобой наверное толпой и бегают, а ты в книжках своих тонешь. Открой сердце какой-нибудь хорошей девушке, порадуй бабушку потом. Оставив тёплый поцелуй на лбу, женщина стала складывать вещи по местам и стелить на полу футон, тем самым как бы говоря, что парню пора уходить. Сынмин покинул комнату, не проронив не слова.

***

Паника обычно была не свойственна Сынмину. Ни разу в его жизни не было ночей, когда он не мог бы уснуть от громкого стука своего же сердца. Кошмары заходили к нему очень редко, предпочитая гостить у других сверстников. Игра сверчка на скрипке за окном перестала казаться чем-то привычно усыпляющим. Холод пробирал парня до костей, но тело словно бы приковало к постели и встать для того, чтобы закрыть окно - просто было невозможно. Темнота гуляла пятнами по комнате, расползаясь причудливыми мёртвенными силуэтами, которых раньше не видел ни один человеческий глаз. Бабушка наверняка сболтнула очередную глупость по старости, такие вещи периодически вырывались из её уст, но подобных таким, Ким ещё не слышал. Его впервые за такое долгое время окутал страх вперемешку со стыдом за то, что он был недостаточно хорошим внуком, удаляющим должное внимание женщине. Что, если с ней и правда что-то случится? Сколько ещё всего парень не успел сделать, как много раз не сказал банальное “спасибо”? За окном послышалось слабое завывание флейты. Другой, ещё одной, что-то очень быстрое, как крылья стрекозы, на струнах и тонкое “дзинь” колокольчика. Пауза. Барабанный грохот, такой яростный, что кажется разбудит весь город. Тело парня перестало чувствовать себя окаченевшим и он буквально вскочил с собственной кровати, чтобы подбежать к окну и увидеть что-то. Толпа людей, тянущаяся к лесу длинным лисьим хвостом, а на лицах каждого маска. Лисья маска. Центр шествия возглавляет трон, судя по-всему с женщиной, в белом одеянии и всё с такой же маской. Её трон-карету поддерживает какое-то количество крупных мужчин, чьи лица так же скрыты, пока у них под ногами крутятся и фыркают белые лисы. Впереди шествуют музыканты с сямисенами, кото, тайко, флейтами или чем-то в этом роде. Всё белое. Буквально всё. Одежда; маски; инструменты; трон; кожа рук, виднеющихся из под длинных рукавов хаори. Белое всё за исключением огня. Синего огня. Сапфировые дымки пламени следуют за лисицами по воздуху, то опускаясь к лапам, то поднимаясь к носам масок. Взгляд парня приковывает знакомая фигура. Пожилая женщина выходит с порога его дома, недолго смотрит вдаль, плавно покидает порог, двигаясь словно по воде по направлению к шествию. Мэй, исходящая такой же синевой и мёртвенным свечением. Несколько человек(?) аккуратно берут её за руку и помогают взобраться на свободное место у трона главной женщины. Кошмарная сказка становится явью и всё на свете вдруг обретает смысл. Сынмин ещё живой и он не знает, что с этим делать, когда за окном у него смертное шествие гробовщиков-лисиц, когда смерть моргает своими глазами-лунами, а вокруг всё мерцает. Мёртвая осень загребает её с собой, сияющую посмертными звёздами. Сердце мироздания перестало биться, а Мэй покидает дом с караваном лис прямо на глазах у Мина. Изо рта парня уже хотело вырваться что-то похожее на крик, но всё окончилось лишь полупрозрачной дымкой у рта. Ноябрь уходит вместе с лисицами и смертью, оставляя маленький городок и Кима совсем одних. Ночь переползает на сторону декабря, становясь ещё холоднее то ли от зимы, то ли от опустошения. Хотя, разве это не одно и тоже? Сынмин отлипает от окна с окоченевшими руками и холодной головой, кажется не до конца осознавая произошедшее. Это сон. Просто глупый сон из-за бабушки. Сон, в котором всё почему-то кажется слишком настоящим. Где звуки пришли прямиком из мифологической постановки театра кабуки, где настоящие лисы следовали хвостами за людьми в масках и синими огнями в небе. Ким, как хороший внук должен бы проверить комнату Мэй, но он боиться, что глаза его не обманули.

***

Утро началось с криков и слёз, совершенно не присущих семейному дому. Бабушка лежала у себя в кровати, когда мама нашла её. Женщина очень долго пыталась разбудить старушку, но в какой-то момент до неё дошло осознание. Самый старший член семьи покинул их. Сынмину было до боли стыдно. Ему казалось, что будь он чуточку смелее - он бы смог окликнуть её, остановить. Хотя, можно ли вообще остановить смерть? Вопросов было так много, что от этого начинала болеть голова. Каждая ночь парня отныне сопровождалась кошмарами, в каждом из которых присутствовало то ритуальное шествие. В каждом сне бабушка снова и снова умирала. Сынмин очень хотел бы верить в то, что он видел словно наяву было от усталости, что ему просто всё привиделось, ведь никакого театра с масками или шоу с огнями в их городе никогда не было, а белёсых лисиц и подавно. Он хотел бы верить в то, что просто сходит с ума, но клочок белого меха, найденный у порога дома, кажется, заставил поверить во все страшные легенды. Вскоре после похорон, на которые пришло большое количество знакомых и не очень людей, Ким вернулся к привычному расписанию. Школа, работа, дом. На учёбе к нему осмеливались подходить редкие люди выразить парню свои соболезнования и он почти к этому привык, когда в один из дней, подошедший к нему одноклассник, завёл речь совершенно о другом. – Привет, Ким. Не затруднит одна просьба? – Ли Ёнбок до этого почти никогда с ним не говорил, поэтому парня его туманная “просьба” уже немного напрягла. – Что тебе надо? – Стоило отвечать спокойно и не показывать своей настороженности. – Можно сегодня я с тобой подежурю? Меня поставили в пару с Хваном, ты же знаешь у нас с ним, мягко говоря, не особо хорошие отношения. О да, конечно Сынмин знал. Вся школа знала их вечные ссоры и конфликты, иногда доходящие до крови. Все прекрасно помнят, как в одну из таких ссор Ёнбок схватился за канцелярский нож, преспокойно лежавший на учительском столе и полоснул тонким лезвием ладонь Хёнджина. Все, а особенно класс Мина прекрасно помнили то, как после одного из конфликтов, Ли на протяжении месяца ходил в школу с повязкой на глазу, закрывающей синяк цвета фейерверков с праздника цветов и весны. Ким и правда не сможет вспомнить хоть одного дня без драки, ну или хотя-бы мелкой перепалки между этими двумя. – Ты разве с ним уже не дежурил? Почему только сегодня решил поменяться? Брюнет тяжело вздохнул, и разминая рукой шею проговорил: – Всё стало раз в сто хуже. Раньше мы со всем справлялись молча, но сейчас нервы просто на пределе. Я устал терпеть то, как этот придурок всё время срывается на мне. Я не из тех, кто будет молча кивать на его провокации, поэтому начинаю ему отвечать тем же, а потом понимаю, что мы оба уже сидим в кабинете Риобы-сан. Она наверное тоже от нас порядком устала, так что… Не хотел бы ты подежурить со мной? Твоего предыдущего напарника отправим к Хвану, с другими этот ненормальный так себя не ведёт. – Мне всё равно. Сынмину и правда было глубоко плевать на то с кем ему приходилось дежурить после занятий. Парень, которому выпадала участь мыть полы и доски вместе с Кимом никогда ни о чём не говорил и не спрашивал, так что их совместная уборка всегда проходила в полной тишине. Сейчас ничего не поменяется, потому что с Ли Ёнбоком Мин тоже общаться не планирует. Он в конце концов не Джисон, с которым всегда было в радость провести побольше свободного времени вместе. Коридор третьего этажа, как и всегда в общем, приятным внешним видом не отличался. Гудящие лампы, отдающие зеленцой, безлюдные коридоры, сейчас больше напоминающие больницу. Только они вдвоём, жутковатый холл третьего этажа и больше никого. – Мальчики, закроете кладовку на ключ, когда поставите швабры на место, ладно? Что-то вы сегодня припозднились, – Риоба-сэнсей - высокая женщина с серьёзными глазами и зашкаливающим чувством справедливости, смешивающимся с любовью к своей работе. Сынмин редко встречал учителей, которые действительно бы не жалели о выборе профессии, поэтому он был даже рад, узнав о том, что его классная руководительница так трепетно относится к своему делу. Пусть она иногда и выглядела суровой, но не было в школе человека, не уважающего Риобу-сан. Женщина взглянула на часы, висящие прямо напротив учительской и отдав ключи Ли, закрыла дверь кабинета, думая о том, как будет замечательно закончить рабочий день баночкой светлого. Или двумя. Ким глянул на время. Уже 7 часов вечера и через полчаса у него смена. Обычно парень заканчивал на час раньше, но сегодня весь день как будто бы специально длится медлительно и уныло. Минут через пятнадцать терпение лопнуло. – Давай закругляться, тут уже достаточно чисто. Отнесём всё на место и по домам, – тяжело вздохнул Сынмин, уже буквально мечтая о том, чтобы поскорее оказаться дома. Грохот. Окно двери, ведущей на лестницу, лопнуло. Сама же дверь вылетела с петель, а свет в коридорах заморгал с неистовой силой, когда оба парня вжались в стену, явно в шоке от происходящего. Свет третьего этажа, если не всей школы вдруг погас и в конце коридора увиделось что-то нечеловечески крупное. Одноклассники перестали дышать и в какой-то момент показалось, что сердца обоих перестали биться, боясь привлечь лишнее внимание. Ёнбок смотрел в конец коридора и Мин прекрасно видел, как у того с каждой секундой заканчивается кислород в лёгких, как губы веснушчатого с дрожью приоткрывались, пытаясь уловить хоть немного воздуха, как его ресницы начинали трепыхаться от накатившего страха и собравшихся в уголках глаз слёз. Что-то огромное, что-то, от чего исходил пар, что-то, у чего очевидно прослеживалась острая линия рогов и свечение алых глаз. Что-то шагало по направлению прямо к ним. Что-то, от чего Сынмин, неожиданно для себя потерял сознание.

***

Чернота. Рычание. Звон когтей. Голова раскалывается так, словно бы по ней прошлись тяжёлой булавой, а скула ноет от холода школьного пола. Во рту привкус металла, а в ушах звон и шорох. Сынмин собирает все силы на то, чтобы приоткрыть один глаз и тут же жалеет о своём решении. Нет, он точно сходит с ума. Либо просто умирает. Огромное рогатое нечто вспомнилось ему детскими страшилками, когда родители на пару с бабушкой запугивали детей демонами-людоедами, которые едят непослушных мальчиков и девочек. Ким мог назвать себя вполне послушным ребёнком, но кажется óни это не волнует. Красная кожа вся в шрамах от когтей, на рогах неровные трещины, тигриные зубы слегка выпирают из-за, сжатых в гримасе ненависти, губ. Циклопическая шипастая то ли бита, то ли дубина крутится над головой демона, как лопасть мельницы, стараясь зацепить второе существо, тоже не совсем напоминающее что-то человеческое. Лиса. Чёрная лиса, размером наверное с человеческий рост, скачет, как ошпаренная, царапается железными когтями, клацает белыми зубами, цепляясь ими за лапы óни. На первый взгляд могло показаться, что у зверя просто очень пушистый и объёмный хвост, но лишь приглядевшись станет ясно, что хвостов этих девять. Это грёбанное кицуне. У Кима в ушах звенит колокол безумия вперемешку с адреналином и грохотом сердца. Парень вжимается в стену, видя, как на фоне красной луны летит клочьями чёрная шерсть и слыша до безумия страшное рычание демона вперемешку с лисьим скулежом. Тело парня, как и в ту ночь перед смертью бабушки, словно бы поразило трупное окоченение, не позволяющее сдвинуться с места. Наименее безумная вещь - кровавая луна, одно из самых редчайших явлений, которое парню доводилось видеть всего раз за рубежом. Какая-то безумная сцена с грохотом о стены вместо барабанов и свистом дубины вместо флейты, актёры без масок и танцы под красным небом на синей земле. Шок начинает сменяться голосом здравого смысла и в голову приходит только одно слово. “Бежать”. Скользя по полу на коленях, толкая себя трясущимися руками, Мин доползает до лестницы, когда слышит со стороны нечисти звонкое, приближающееся рычание. Чёрный зверь пролетает прямо над головой, ударяясь длинным телом о стену и у Сынмина что-то мелькает перед глазами. Что-то белое, совершенно не похожее на двух предыдущих ёкаев. Долговязые лапы обступают юношу, почти успевшему подобраться к лестнице. Пушистая шерсть окутывает плечи, невесомо касаясь паря чем-то мягким. Хвост. Один, второй, третий, четвёртый. Страх возвращается с более яркой паникой, когда Ким начинает догадываться о наличии второго кицуне на этаже. Но белая лиса, кажется полностью его игнорируя, обходит парня стороной, направляясь спешными шагами в сторону óни. Коридор вспыхивает синим пламенем и новым рыком. Сердце начинает биться в три раза чаще, а тошнота спешно подступает горлу, когда ноги, словно бы обладая отдельным разумом, отталкиваются от пола, подобно пружинам и заставляют парня бежать вниз по лестнице с такой скоростью, с какой он ещё ни разу в жизни не бегал. На лестнице (как, судя по всему, и по всей школе) свет отсутствовал, но даже это не мешало парню перепрыгивать сразу по три ступеньки, не обращая внимания на боль в ногах, стараясь, как можно быстрее покинуть здание школы. Нет, это ему точно привиделось, это точно можно как-то объяснить, как-то оправдать безупречной наукой. Скорее всего всё это просто из-за стресса, свалившегося на парня в последнее время. Смерть бабушки на фоне семестровых экзаменов, от которых во многом зависит качество его диплома. Всё смешалось в одну кучу и Мин просто потерял сознание от усталости, а то, что он видел незадолго до этого… Что ж, возможно те две лисы - просто дворовые собаки, по случайности или нет, попавшие в здание. А то огромное нечто - просто их школьный охранник, который тоже отличался вполне себе крепкими мускулами и чем-то походил на демона. Да, просто охранник, пытающийся разобраться с огромными, жалкими дворнягами. Но девять штук хвостов, рога, клыки и шипастая дубина вперемешку с бешенством глаз… Пожалуй это отклики того самого стресса, из-за которого всё и началось. Томное, почти интимное хрипение и скользкий звук ладоней о стену не дали пересечь рубеж второго и первого этажа. Глаза, такие же красные, с хитрым прищуром, как у “охранника” этажами выше. Сынмин уже сам не верил в свою теорию. Пальцы длинных рук, перерастающие в когти, такая же красная, как лицо задыхающегося человека, такая же грубая на вид, как материнские наказы кожа. Дикий скрежет расстроенных скрипок-когтей сдирает краску со стен и Мин дёргается назад, снова на второй и третий этаж. Взлетает вверх по лестнице, не обдумывая ни единого шага наперёд. Остановившись каменным изваянием в проходе выбитой двери, видит контраст. Буквально инь и янь, не собирающихся держать никакого баланса, а старающихся друг друга убить. Две лисы: белая и чёрная катятся по коридору адским колесом пламени, сдирая друг с друга морды и шерсть. Шерсть зимней лисы пропитана пятнами и изрезана рванными ранениями, в то время, как лапы чёрной уже откровенно хромают. Тело красного демона безжизненно увядает в одиночестве на полу, пока по стенам, в воздухе, везде гуляют рыжее и синее пламя. Спину обжигает дыхание о́ни с первого этажа и парень инстинктивно дёргается к стене перед ним. Сзади возникает демон и, кажется Сынмин успел заметить лёгкое смятение на лице ёкая, прорастающего в голове собственный план. Рогатое нечто дёргается на встречу двум лисицам, чёрную хватая за один из девяти хвостов, а белой схлопывая пасть ладонью. Слышится почти щенячье тявканье и скулёж, бульканье пузырей крови в звериных глотках, когда первый óни, шатаясь на месте, поднимается и шагает ко второму. Оба демона рассматривают две клыкастые добычи и коварно скалятся. Ким замечает, что оба упыря не обнажены. На нечеловеческих мышцах виднеется разорванная одежда, её остатки больше напоминающие набедренные повязки. Сердце истерично дёргается, когда Сынмин узнаёт школьную эмблему на разорванных тряпках. Дьявол под первым номером поворачивается к парню и смотрит кажется прямо в душу. Делает шаг, второй. Ускоряется по пути к Мину и тот уже смирился со своей участью, с тем, что предсказание оказалось правдивым. Óни останавливается. Отвлекается на туманную фигуру с левой стороны от парня. Сынмин в панике смотрит на эту фигуру и узнаёт в ней себя. Тот же Ким Сынмин, но чуть более прозрачный, невесомый что ли. Как-будто голограмма или иллюзия, или ещё чёрт знает что, но парень буквально смотрит на второго себя, как в зеркало. Второй óни, на котором Мин смог разгадать очертания порванной школьной юбки, так же отвлекается на созерцание какой-то невиданной картины и, воспользовавшись моментом, белая лисица выворачивается из плена когтистых лап. Приземляется на землю и бежит навстречу парню. Клацает зубами, замыкая пасть на спортивной олимпийке и тянет того к лестнице. Повинуясь неожиданному порыву, Мин вскакивает вслед за жемчужным зверем и бежит вместе с ним к выходу. На спину неожиданно наваливается что-то тяжёлое и это что-то тяжёлое дребезжит клыками у самого уха, рычит и шелестит хвостами. Тяжесть и потусторонние звуки пропадают и Ким понимает, что дальше он пойдёт один. Белая лиса завертелась волчком вокруг чёрной, предоставляя возможность для побега. Дыхание вырывается из лёгких густым паром. Сынмин бежит, не разбирая чертоны улицы, которую освещают лишь редкие фонари-луны, прячущиеся в деревьях маленького города. Это всё какое-то безумие. Он точно сходит с ума. Какой человек в здравом уме поверит в то, что только что сейчас видел Ким? Но знаете, прямо сейчас в Сынмине самоубился самый заядлый скептик, который восседал на троне разума парня вот уже многие годы. Про одноклассника он даже не вспоминает, уже подсознательно считая того мёртвым. Парень не осмеливается остановится по дороге домой, чтобы перевести дух, хотя ещё немного и он выблюет все свои органы. Во-первых: если он сейчас остановится - то он просто свалится на землю, потому что ноги у него трясутся, как у новорождённого жеребёнка; а во-вторых: его может продолжать преследовать то, что было в школе. У мамы дома куча вопросов. Она плачет и кричит, говоря о том что ещё немного и она бы вызвала полицию, потому что обычно прилежный сын игнорировал её звонки на протяжении нескольких часов. И Сынмин бы правда извинился, упал бы матери в колени, со слезами прося прощения. Он бы обязательно это сделал, но белошёрстая лиса, сидящая за окном дома, не даёт ему покоя.